Тони. О, стареющая американская чета приметила меня и взяла с собой. Они по мне с ума сходили. Говорили, что похож на пророка Самуила во младенчестве.
Кандида. Это было славное время?
Тони. Еще бы! Лучшая пора моей жизни. А потом они меня бросили. И пришлось мне, видит бог, вкалывать. Но это ерунда. Это было продолжением обучения. Я занимался самообразованием — и вечно убегал из дома. Я всю жизнь бежал из своего дома, бежал как можно дальше. Но даже Америка была недостаточно далеко. (Задумчиво оглядывает комнату.) Нет, кроме шуток, дальше всего от моего детства — этот дом. Этот дом и пианино, хоть какое-нибудь пианино… (Задумчивость опять сменяется бравадой.) Но, конечно, вы, милые леди, всегда можете сказать, что я так и не ушел из дома. По-вашему, я все еще уголовник, все еще отребье, я все еще в трущобах Тондо! (Резко поворачивается к Портрету.) Видите, как смотрит на меня ваш отец! И еще удивляетесь, почему я вытворяю такие штуки!
Кандида. Назло нам?
Тони. Назло этому дому и всему, что в нем!
Кандида. При том, что этот дом — ваше спасение!
Паула. Так вы его любите или ненавидите? У вас каждую минуту что-то новое. Как мы можем знать, когда вам верить? Как мы можем знать, когда вы серьезны, а когда нет?
Тони (вдруг снова улыбается). Как? Да я и сам этого не знаю!
Кандида. Паула, это все то же самое. Он просто смеется над нами.
Тони. О нет, честное слово, нет!
Кандида. А вы серьезно просили нас спасти вашу душу?
Тони (хлопает себя по лбу). Боже правый, я просил об этом?
Сестры беспомощно улыбаются.
Паула. Конечно, просили!
Тони (склоняет голову). И вы согласны?
Кандида. Вы это серьезно?
Тони (поднимает руки). Может быть, да, а может, и нет. К черту! Разве это имеет какое-нибудь значение? Слушайте, вы лучше скажите мне, какой ответ вас устроит, ну я и отвечу как надо.
Кандида. Это и есть ваша искренность?
Тони. Я бедняк и не могу позволить себе роскошь быть искренним. Мне приходится приноравливаться к тем, кто выше меня. Это я усвоил в первую очередь, и теперь здесь меня не собьешь. Впрочем, это нетрудно. Меня ничто не трогает так уж глубоко, чтобы я плакал. И я готов менять настроение, готов менять убеждения, если это идет мне на пользу, если дает мне то, чего я добиваюсь. Вот моя искренность! Итак, скажите: вы хотите, чтобы я был серьезен или чтобы я дурачился?
Кандида. Нет, вы просто невозможны!
Тони. Значит, вы не спасете мою душу?
Кандида. Слишком поздно.
Тони (смотрит на часы). О боже, ну конечно! Я опаздываю на спектакль! Мне надо бежать! (Нахлобучивает шляпу и бежит к лестнице. Неожиданно останавливается и поворачивается.) Да, совсем забыл: вы, милые леди, хотели что-то сказать мне. (Пожимает плечами, на лице его теперь выражение смирения.) Что ж, можете сказать это сейчас.
Сестры смотрят на него, затем переглядываются и опускают глаза.
Пауза.
Кандида (поднимает голову, но на Тони не смотрит). Мы просто хотели сказать, мистер Хавиер… что не можем принимать во внимание свидетельства лиц, находящихся в состоянии опьянения.
Тони (сурово). Понимаю. (Помолчав.) И это все?
Кандида (смотрит на него). Все, мистер Хавиер.
Паула. Всего доброго, мистер Хавиер.
Тони (улыбается и приподнимает шляпу). Всего доброго, милые леди. Всего доброго, дорогие леди. Всего доброго, всего доброго! (Нахлобучивает шляпу и сбегает вниз по лестнице.)
Сестры разражаются хохотом.
Паула. Он забавен, разве нет?
Кандида. Было бы несправедливо требовать от него съехать на основании такого сомнительного свидетельства.
Паула. И кроме того, нам нужны деньги.
Кандида (встает). О деньги, деньги, деньги! Надо действовать, Паула, действовать немедленно. И я точно знаю, как надо действовать. (Берет газету.)
Паула. У тебя новые планы?
Кандида. Да. Послушай-ка. «Пятьдесят сентаво за каждую пойманную крысу». Интересно, где это Бюро здравоохранения и науки? Я пойду к ним и предложу свои услуги. И еще, Паула…