— Нет, Конни, нет!
— Теперь я просто не знаю, где правда. Я даже не знаю, правда ли то, что я сейчас говорю. Может быть, ты прав, и я всего лишь обманщица. Может быть, я и тогда знала все. Сейчас я не могу припомнить, было ли время, когда я не знала. Оглядываясь в прошлое, я вижу только ложь и ложь.
— Ты не знала тогда, Конни, ты не знала!
— Как я могу говорить об этом сейчас, если я лгу всем и даже самой себе?
— Тогда поверь мне: ты ничего не знала до тех пор, пока не нашла эти письма.
— Но теперь я понимаю, что я хотела найти их…
— Где они?
— Здесь, в сумочке.
— Дай их мне.
— Зачем?
— Я выброшу их.
— Теперь это ничего не изменит.
— Мы не можем быть вместе, пока между нами стоят эти письма.
— Теперь уже слишком поздно быть вместе.
— Отдай мне их, Конни, отдай!
Она потянулась к сумочке, но тут вагон так тряхнуло, что сумочку словно выдернуло у нее из рук, а ее самое подбросило и понесло вверх: крыша над головой и темнота вдруг исчезли, вспыхнул слепящий свет, загрохотал гром, и темная земля обрушилась на нее — она сыпалась на нее сверху, сыпалась ей на волосы, на лицо, на грудь, забивала рот и уши, и сквозь завесу земли она увидела прояснившимся взглядом, что муж смотрит на нее, ощутила все еще обнимавшие ее руки, а потом перестала вообще что-либо чувствовать и по выражению его лица поняла, что гибнут они оба и одновременно.
Коричневое небо потемнело, и по мере того, как дорога становилась круче и поднималась все выше, воздух, напоенный ароматом сосен, делался чище. Взглянув наверх, она снова увидела монастырь — ближе, чем раньше, но теперь не столь отчетливо; он медленно погружался во мрак, уже поглотивший город внизу, а «ягуар» несся быстрее и быстрее, бросая перед собой лучи света на дорожные знаки и рекламные щиты, на увитые зеленью стены, на кладбищенские ворота, за которыми из тьмы выплывали могильные камни, на ответвления дороги, прорезанные в теле скалы и ведшие к домам, полускрытым на вершине утеса.
Она вдруг почувствовала, что ей холодно, и задрожала; жемчужное ожерелье льдинками покалывало шею, ветер гнал пар ее дыхания обратно в лицо. Она сняла руку с руля, чтобы вытащить из сумочки носовой платок. Ее пальцы наткнулись на связку писем.
— Ты должен отвезти его назад, — услышала она голос матери.
Конни подошла к двери и притаилась за ней, вслушиваясь в каждое слово.
— Нет, Маноло, отвези его назад. Я не могу держать в доме это чудовище.
— Но надо же его куда-то пристроить.
— Почему бы не оставить его там, где он был?
— Я ведь уже сказал — армия занимает все наши административные здания.
— Ну и что? Ты мог бы запихнуть его куда-нибудь в угол, чтобы он никому не мешал.
— Нам приказали вывезти все наше имущество. А кроме того, мне жаль старикана. Нельзя же бросить историческую личность на произвол судьбы.
Конни отворила дверь и вошла в холл. Отец с матерью стояли у наружных дверей. На залитой солнцем веранде томились в ожидании два грузчика. Между ними на полу сидел Биликен — он, как всегда, счастливо улыбался, уши свешивались до плеч, круглый голый живот торчал вперед.
— А вот и Конни, — сказала мама. — Конни, хочешь, мы поставим его к тебе в комнату? Ты его очень любила, когда была маленькой.
Конни было уже одиннадцать лет, только что началась война.
— Его должны выкинуть, папа?
— Нет, детка. Его просто на время эвакуируют.
— Бедный Биликен!
— Мама не хочет держать его дома.
— Во всяком случае, не во время войны, — сказала мама. — У него такой вид, что добра от него не жди. Он принесет нам несчастье.
— Но почему? — удивился отец. — Он будет напоминать нам о счастливых временах, о молодости, о карнавалах.
— О балах, о конфетти, о праздничных шествиях, — улыбаясь, подхватила мама.
— Об ужинах в ресторане Рефихио, — добавил папа.
— И о завтраках в кафе Легаспи, — продолжала мама.
Они смотрели друг на друга и улыбались. Конни и Биликен тоже смотрели друг на друга через дверь и тоже улыбались — теперь они уже были примерно одного роста. Грузчики беспокойно переминались с ноги на ногу, ожидая приказаний. Позади них солнце заливало светом розы, асфальтированную дорожку и высокие железные ворота, у которых теперь стоял солдат в каске. За воротами клубилась пыль — мимо дома целый день катили коляски, телеги и грузовики, груженные мебелью: люди бежали из города.
— Ну, а тебе, Конни? — спросила мама. — О чем тебе напоминает Биликен?