Можно сказать, многоязычный стол. Доктор Харбах за ужином долго беседовал с Ирмой Руссов, но предмет их разговора остался неизвестным для окружающих, остался погребенным под царившей здесь многоголосицей, но под спудом, казалось, пустил глубокие разветвленные корни. Итак, эта беседа не была беспредметной, что обычно в обществе не принято. На Николетту Гаудингер, племянницу хозяйки дома, «джентльмен с большой буквы» наводил жуткую скуку, чего он сам, видимо, нимало не замечал, а она вновь и вновь пыталась прислушаться через стол, о чем же говорят Харбах и его дама, может, даже надеялась вмешаться в их разговор как третья собеседница, но тщетно. Оба что-то быстро бормотали, ни на кого не обращая внимания.
Госпожа Руссов была очень довольна. Она часто и с болью ощущала, как мало родительский дом, при всем его богатстве, дал этому милому и одаренному ребенку, у которого, увы, нет тех ярких вывесок, которые обычно выводят женщину в люди. А ведь если хорошенько приглядеться, Ирму Руссов ни в коем случае нельзя было счесть некрасивой. Она была хорошо сложена, ростом выше отца и матери, а ее лицо под шапкой пепельных волос было как бы освещено изнутри и казалось прекрасным от глубокого, искреннего благожелательства. В Германии эта девушка, наверное, нашла бы свое счастье. Но для Будапешта, как, впрочем, для Вены или Парижа, ей уж очень не хватало блеска.
Как раз об этом и думала сейчас госпожа Руссов и была счастлива, что такой интеллигентный и благообразный мужчина, как доктор Пауль, чей большой родительский дом в Вене она хорошо знала, все свое внимание сосредоточил исключительно на ее дочери.
Это продолжалось целый вечер. И потом, когда, отужинав, все общество из столовой перешло в другую, еще более обширную гостиную, нежели та, где встречали гостей, эти двое умудрились вместе выйти из столовой и сесть в гостиной друг подле друга.
Гергейфи вскоре удалось осуществить свой план, который он подал как бы мимоходом и под весьма невинным соусом — сокрушался о неисполнимости желания, рассказывая о Мошоне, о деревенской жизни в Венгрии. И лишь под конец на заднем плане прошествовали длинными рядами фразы о сельскохозяйственных машинах. Если бы это было возможно, если бы они пошли навстречу его старому дядюшке (Глобуш вовсе не был ему дядюшкой)! Чисто кассовая сделка! Так он завоевал Хвостика! Поживем — увидим, решил Хвостик. Дональд опять сидел рядом с Марго и во время этого разговора, только вскользь, мимоходом коснувшегося деловых вопросов, выполнял свою обычную функцию пресс-папье.
Самое время писать старикам, решил Тибор.
Среди гостей был один счастливчик, доктор Харбах, и еще человек, который почти уже собирался им стать, ибо он почувствовал облегчение, а именно Дональд.
В первом случае все сошло гладко. Во втором Дональд решился — правда, сразу, без раздумий — принять Марго Путник как порошок от головной боли, убежденный в действенности этого медикамента. Потому-то эффект его уже сказывался. И на сей раз он твердо решил ничего не упустить, быть готовым к любого рода активности.
Сегодня это называется «бегство вперед». Подобные элегантные выражения тогда еще не были в ходу.
Читателю и автору делается жутко. Итак, верзила и впрямь намерен стать человеком, а для этого, надо сказать, требуется немало сил и энергии.
И здесь тоже все шло гладко, точнее, гладко катилось под гору — бац! Вот уже приглашение к Путникам. В этом Будапеште один праздник следует за другим. Дела Гергейфи процветали, и не только мошонские (визит в Мошон Дональда, Хвостика и даже доктора Харбаха, которого Тибор считает чем-то вроде лейб-медика при англичанине, должен, как уже условлено, состояться через два дня!), но мы проговоримся — и бухарестские. Тибор уже понял: Дональд потерял голову, и притом сравнительно быстро; конечно, он это приписывает влиянию прелестей Марго, не подозревая, как всегда, о существовании, пусть отдаленного, второго плана.