После полудня свет зимнего неба — облачного или убийственно ясного, — проникавший в разбитое окно, мог видеть и озарять старого человека, который отрекся от себя самого и равнодушно терпел, что в его голове селятся и кружат хаотические воспоминания, обрывки мыслей, бесформенные образы. От двух до шести ледяной воздух щипал это лицо старика — нездоровое, обрюзгшее, с открытым ртом, с дергающейся при дыхании нижней губой; сероватый воздух ложился на округлый плешивый череп, делал темнее одинокую прядь, падавшую на бровь; оттенял тонкий орлиный нос, торжествующий над старческим лоснящимся лицом. Такой же старческий, бескровный рот то растягивался до основания щек, то снова сжимался. Растерянный, что-то бормочущий старик сидел, засунув большой палец под жилет, раскачивая туловище между спинкой кресла и письменным столом, словно трясясь в экипаже, который мчит его от погони по ухабистым дорогам.
И так как всему приходит свой срок, кое-кто стал замечать, что из катеров, шедших вниз, выгружают жарко-оранжевые апельсины, выращенные на севере и на островах; другие видели, что от полуденного солнца стала нагреваться вода в водопойных желобах и привлекать собак, кошек да крошечных, непонятного рода мушек. А другие замечали, что на некоторых деревьях начали упорно набухать почки, хотя каждую ночь заморозок мог их погубить. Возможно, письмо было как-то связано со всеми этими таинственными явлениями.
Был четверг. Катер привез письмо в обеденное время, и Петтерс, хозяин «Бельграно», отослал его на верфь со служителем гостиницы. Парень безуспешно нажимал на кнопку звонка, а потом поднялся в большой зал, где Кунц прилежно переснимал на кальку полустершийся чертеж, улучшая его. Это был сделанный десять лет тому назад проект бурильного молотка, который мог давать сто ударов в минуту. Кунц знал, что в далеком большом мире продаются молотки, способные делать пятьсот ударов в минуту. И работал по семь часов в день, так как был уверен, что может усовершенствовать старый чертеж, который он как-то обнаружил, прочищая засорившуюся водосточную трубу. Кунц был убежден, что после небольших изменений молоток сможет — теоретически — делать сто пятьдесят ударов в шестьдесят секунд.
Служителя он встретил враждебно, но, увидев конверт, встрепенулся.
— Это сеньору Ларсену, — предупредил парень.
— Сам вижу, — отрезал Кунц. — Если ждешь чаевых, лучше приходи в конце года. А если чего другого, от меня ничего не получишь.
Визгливым голосом выкрикнув что-то бранное, парень удалился. Кунц стоял неподвижно посреди огромного зала, медленно оправляясь от изумления и недоверия, глядя с почтением, с суеверным страхом, с раскаянием на обычный конверт с напечатанным на машинке адресом, с винно-красной измятой маркой. «Сеньору Главному Управляющему Акционерного Общества „Петрус“. Пристань „Верфь“».
Ошеломленный, не смея поверить, чувствуя себя недостойным этой веры, Кунц подносил конверт к глазам. Потому что вначале, когда Петрус пожаловал ему звание управляющего по технике, еще приходили какие-то письма, циркуляры и каталоги от рассеянных импортеров машин, от банковских контор и ссудных касс — все это тут же отсылалось обратно в столицу, Совету кредиторов. Но эти последние признаки того, что верфь существовала для мира, для кого-то еще, кроме призрачных управляющих, на ней ютившихся, через несколько месяцев исчезли. И Кунц, зараженный окружавшим его скепсисом, постепенно стал утрачивать прежнюю веру, а большое, ветшавшее здание превратилось в опустелый храм некой угасшей религии. И пространные пророчества о воскресении, изрекаемые старым Петрусом, и те, которые регулярно повторял Ларсен, не могли вернуть Кунцу благодать веры.
Но вот теперь, после стольких лет, в его руке находилось — и это бесспорно — письмо, посланное внешним миром на верфь, подобно сокрушительному доказательству, кладущему конец богословскому диспуту. То было чудо, возвещавшее о существовании и об истине бога, которого он, Кунц, святотатственно хулил.
Жаждая разжечь веру в ближнем и подле нее подогреть свою собственную, Кунц вошел в Главное управление, даже не постучавшись. Он увидел раскачивающегося за письменным столом изумленного старика, руки которого праздно лежали на груде папок, а глаза таращились равнодушно, без любопытства. Но Кунца это не смутило — он положил конверт на стол перед Ларсеном и лишь произнес, уверенный, что этим все будет сказано: