Напряжение быстро дало о себе знать, но что это за напряжение, я выяснил, в сущности, случайно, взяв напрокат машину — отчасти потому, что надо, мол, ездить собирать материал для статьи, отчасти же чтобы не злоупотреблять их гостеприимством. В результате я сперва ездил один, потом с одним или с обоими мальчиками, потом с одним мальчиком и Крис, потом с одной Крис. В долгих поездках надо разговаривать. Я входил в доверие, и разговоры становились все откровеннее. И можно только удивляться, как это я, тупица, раньше не заметил, что Бобби и Леонора очень скоро стали приветствовать наше сближение с Кристабел поощрительными улыбками.
Почему бы и нет — он ведь знал, какая отменная родословная у юного гостя: Карти или Маккарти, ффренч, Лонгфилд, Янгер; он был знаком с моим отцом в Ирландии, был влюблен в мою рыжекудрую мать Нану, и по своей линии, видно, тоже ничего подозрительного в Каслтаунроше не обнаружил, раз он так тепло отнесся ко мне, даром что на месте деда у меня оставалось белое пятно. Ему явно понравилось, что моя мать — профессор философии Дублинского университета — я на ступеньку повысил Нану в ранге, — да к тому же я небрежно упомянул, что отец мой держит контрольный пакет акций дублинской газеты: и то, и другое я наврал почти сразу по приезде, когда еще не думал и на неделю задержаться в Паданце. Удивительнее было радушие его жены; но она однажды шепнула мне, что Крис дуется с самого мая, с тех пор как отец, к ее бурному негодованию, объявил, что она, оказывается, не поедет летом в Европу («рановато тебе туда, ласонька»), хотя сам, яростно доказывала она (сначала ему, потом мне), сам клятвенно ей это обещал. («С большими оговорками!» — утверждали Боб и Леонора.) И несмотря на то, что уж на будущий год это было обещано твердо и непреложно, Крис ужасно «надулась». Все равно, ворчала и бурчала она, целый год пропал. («Но папа твой должен же все толком подготовить!») И вообще, на потом отложено — все равно что заморожено. И она, между прочим, через год ни моложе, ни умнее не станет. И так далее, и тому подобное; наконец уже все в доме ходили и вздыхали, стонали и скрежетали зубами — а тут вдруг в самый разгар этой неурядицы, как в сказке, «тебя Господь послал»: послал умного, везде побывавшего, обо всем осведомленного молодого европейского журналиста, точно сама Европа явилась на дом — обоняй, осязай, смотри и слушай; и я, надо сказать, очень охотно выступал в этой роли, потому что Крис только этого и хотела и потому что у меня таким образом появлялся лишний повод оставаться с нею наедине — я был новый человек, с которым она могла так распланировать следующее лето, что теперь уж оно обязательно будет, и даже вот оно, карта за картой, проспект за проспектом, каждый день.
То есть буквально каждый! Она была ненасытна. Она тосковала, как птенец по синему небу, и трогательная тоска ее доходила до одержимости.
— Бобби! Ну, а если я захочу снять квартиру в Париже — как мне за это браться? Они правда все такие замусоренные и старомодные, как у Колетт и Сименона? А сколько стоит, если снять настоящую, экстра-класс? А если в самом центре Лондона? Я видела в одной дурацкой ретроспективе ленту семидесятых годов с Лоллобриджидой и этим — как его, Мастроянни? — там они живут в Риме, в какой-то мансарде с видом на пьяцца Навона, ну где еще три роскошных фонтана. Такую снять — никаких денег не хватит? У нас на Востоке три или четыре колледжа откупили в Риме и Флоренции старые дворцы и виллы, и там курсы читаются — вот бы куда поступить, тогда уж папе хочешь не хочешь, а придется отпустить меня, если пригласят! А то сейчас меня страх и ужас берет, вдруг они надумают взять меня с собой за границу! Вот еще! Я хочу быть одна, где НИКТО меня не знает, хочу ПОТЕРЯТЬСЯ. А папа со мной обходится, будто мне двенадцать лет. Он твердит мне, что, когда и если я попаду в Европу, я буду скучать по огням Далласа. ДАЛЛАСА! А Венеция осенью какая?
Я мог бы рассказать ей, какая она была осенью двадцать лет назад. Сумрак. Стелются туманы. Внутри церквей после полудня ничего не разглядишь. Площадь залита водой. Кафе и гостиницы позакрывались, владельцы их подсчитывают летние прибыли или убытки, прислуга разъехалась по глухим селеньицам в Кадоре, ухаживать за деревенскими девушками или помогать на ферме; в церквах, обычно пустующих, очереди к исповедальням (нагрешили — каются), гондолы зачехлены от проливных дождей, «колыбельные катафалки»; вода хлюпает на осклизлых сходах к тусклым каналам; и нечего делать, разве что пить или совокупляться; самый высокий в Европе процент самоубийств.