— А если тебе понравилось в Новом Орлеане, так можно и в Тьюлейнский. Перед тобой, — он добродушно хохотнул, — весь мир на выбор. Ты подумай, подумай. — И добродушно похлопал меня по спине. Прямо реклама техасского добродушия. — А если в принципе согласишься, остальное я беру на себя. Будь уверен — я могу это устроить. — Он хвастливо подмигнул мне. — Да я все что угодно могу устроить.
Я сердечно поблагодарил его. Да, он, вероятно, мог «устроить» все что угодно.
— Чего там, — усмехнулся он, — мы же с тобой оба Янгеры. Кровная родня.
Тогда-то и появилось у меня к нему нечто вроде недоверия. Я посмотрел на бассейн за кортом. Крис прыгала с вышки, делая двойное сальто. На лету свернулась зародышем. Оказаться вместе с нею в Хьюстоне. Я взволнованно сказал, что подумаю. Он от меня не отставал, в конце концов уговорил выбрать Хьюстон и, как я теперь понимаю, с сугубым удовольствием выслушивал мои благодарные излияния, между делом «устраивая» мою судьбу. Действительно, с его подачи Хьюстон согласился терпеть в моем лице аспиранта из Европы, вознамерившегося изучать историю техасской журналистики. Он, правда, умолчал о предложении совершенно обратного свойства, которым жена его между тем порадовала Крис. Предложение восхитительное, только чтоб никому ни слова, пока все не будет улажено до точки: на будущий год, конечно, в Париж, а теперь, для начала, ее переведут из Хьюстона в другой, восточный колледж.
Это контрапунктное скерцо забавляло Боба-два тем, что я его целиком приуготовил. Своими постоянными разговорами о Европе я внушил его дочурке иллюзию, будто Drang nach Osten («К востоку, юная дева!») должен быть ее первым шагом, поправкой к прежнему Drang nach Хьюстон. Нью-Йорк, Радклифф, Брин-Мор, Уэлзли, какой-нибудь такой восточный университет — это для каждого южанина или южанки зримый выход на европейские просторы, раз уж он или она туда собрались, хотя что там такое в Европе, чего нет в Америке… С характерной осмотрительностью католика и консерватора он сделал ход конем. Он уговорил ее продолжать учебу (с европейским прицелом) не совсем на Востоке, а в «средневосточном», как он называл его, городе: за семьсот миль от нью-йоркских искушений, в Сент-Луисе, названном в память благочестивого святого Людовика IX («Французского»), основанном в тысяча семьсот шестьдесят таком-то году, с двумя университетами — она, естественно, пойдет в католический; в городе, как мне предстояло выяснить, который славится своим немецким пивом и немецким оркестром — сплошной Бетховен и Гайдн, — частными собраниями немецких художников-экспрессионистов, своим зоосадом, романисткой Фанни Херст, парой замечательных архитектурных творений Луиса Салливана — на городском кладбище; достопримечательным черным гетто за рекой и превосходной монументальной шпилькой работы Сааринена: Сент-Луис, Врата Запада. В общем и целом, с точки зрения заботливого отца, весьма и весьма дальновидно. Пусть-ка молодые люди поживут вдали друг от друга; будет время все рассчитать, понаблюдать зорким глазом отцовским, а там уж и решать. Изобретательно и вместе остроумно. Будь я юнцом, каким выглядел, я бы взъярился и вышел на прямой разговор. Крис так и хотела, увидев, что мы остались на бобах. «Да я его застрелю!» — сказала она. «Погоди!» — отозвался я. Любовь силком умудряет. Я указал ей на два его просчета. В разлуке любят нежнее; а нестерпимая скорбь разлучения прежних времен стала умеренной печалью благодаря телефону и самолету. Он потерял на этом дочь. А я обрел возлюбленную-полудевочку — с тем чтобы лелеять ее, пестовать и наставлять, дарить ей свободу и чувствовать с нею свободным себя.
Дочь моя поступила в дублинский Тринити-колледж, а я в Хьюстон в один и тот же месяц.