— Ты не думай, я с тобой вовсе не помирилась! — строго сказала она, протягивая мне горячий стакан и как бы намекая своим «вовсе», что примирение все же не исключено: может статься, ей нужно то самое, чего так хотела Анадиона и от чего так свысока отказалась ее мать? Нана, конечно, не станет выдвигать свои условия — когда ей надо, она прекрасно изъясняется молча. От нее можно ждать красноречивой интонации, медленного поворота головы вслед старой школьной подружке с маленькой дочерью, упоминания о браке столь же отдаленного, сколь и очевидного. Как след Пятницы на песке.
А почему бы и нет? Видит бог, мое теперешнее жилище домом не назовешь. Круг друзей? Вот уж не отказался бы! Сослуживцы? Может быть, она захочет, чтобы я поступил на работу? Мне нынче сорок, и я совсем не против. (Вполне могу представить, как мне дружелюбно скажут: «Прекрасно, вы у нас проработаете еще добрых лет двадцать!» — а я подумаю: «Или тридцать с лишним, если вы не отправите меня на пенсию к десяти годам?») Нана с сомнением поглядела на меня.
— Боб! Помнится, Анадиона сказала мне год назад: «А ведь такой старик». Сколько тебе лет на самом деле?
Никто меня об этом еще никогда не спрашивал. Ана и Анадиона слишком памятовали о своем возрасте, чтобы задавать такие вопросы. Чуть напугавшись, я, однако, сообразил, что подсчитывать мои девяносто лет на земле больше некому. Посмею ли я сказать Нане: «Мне сорок»? Я подумал: «Но ведь это же правда!» — и немедля скостил пять десятков из девяти.
Я. С божией помощью мне ровно сорок. Почти вдвое больше, чем тебе, девочка.
Нана. Ох, врешь! Лесли говорил, что тебе было двадцать, еще когда вы с ним познакомились.
Я. Ну, Лесли! Он всегда преувеличивал. Он, наверно, путал меня с моим братом Дж. Дж. У Лесли вообще была каша в голове. Разве я такой старообразный?
Нана. Да нет, ты еще хоть куда. Какое, впрочем, значение имеет возраст! Самому интересному мужчине, какого я видела, было шестьдесят, он был парижский художник.
Я. По сравнению с ним я сопляк. Мне правда сорок. Можешь мне поверить.
Нана (допив остаток своего кофе с виски, с очаровательными кремовыми усиками на верхней губе). Тебе поверить? Я тебе, твари, и на пять минут не поверю. А вот не завести ли, наоборот, молодого любовника, который не будет верить мне?
(Внезапно сощурившись и насторожив уши.) Пойди взгляни, кто там, а?
Я. Кто? Где? (Я был оглушен ее угрозой.)
Она (подняв и скосив глаза в сторону парадной двери.) Молодость стучится в дверь. Тук-тук-тук! Ту-у-ук!
Я вышел и поглядел влево, на крыльцо. Красивый юноша, плечистый, увеличенный туманом, смотрел на меня сверху вниз из-за чугунных перил. Смуглый, голубоглазый, простоволосый, скуластый, с победительной белозубой улыбкой американца, враз упраздняющей Атлантический океан и столетия европейской классовой розни.
— Здрасте! — сказал он дружелюбно. — Меня зовут Б. Б. Янгер. Вы здесь живете?
Мой внук.
— Как вы сказали? И кто вам нужен?
— Я — Роберт Бернард Янгер. Пробую немножко раскопать семейную историю. Отец мой был Джимми Янгер. Дедушка — Стивен Янгер, из Каслтаунроша, что в графстве Корк. Я ищу мистера и миссис Лонгфилд. Некий мистер Лонгфилд пару лет назад виделся с моим отцом, Джимми, в Филадельфии. Он сказал, что знает одного Янгера, тот жил с ним рядом в Дублине, Дан-Лэре. Я с утра уж раз десять звонил туда и в этот дом, никто не отвечает.
— Миссис Лонгфилд похоронили сегодня утром. Мистер Лонгфилд умер в прошлом году.
— Вот незадача! Моему отцу и моему деду, Старику Стивену, все это было очень важно. Мне тоже очень важно.
Миг застывает. Память вслушивается в слабые биенья. Трепеты припоминанья в старческих сердцах. Безмолвная улица. На голых ветвях клочьями осела мгла, с моря и берега веяло сыростью, плыла туманная дымка. Мои очки затуманились. И может статься, затуманились все окна вокруг Дублинского залива. Родственные связи явлений. Плющ уронил с крыльца мутную каплю мне на стекло очков. Я снял их и принялся протирать, не спуская с него глаз.
— Ищете, значит, свои корни в Дублине?
— Нет, я по всей Ирландии буду разузнавать о Янгерах.
Побывает в Каслтаунроше и найдет там мое имя в приходской книге девяностолетней давности. И это еще цветочки. За мной стояла Нана. Сандаловый аромат. Их взгляды встретились: сверху — приязненный, снизу — приветливый.