Нана глядела на меня. Недоверчиво? Просительно? Ожидая от меня помощи этому красивому и бойкому молодому человеку, который взывал то к одному, то к другому из нас? Я спокойно стоял на своем:
— Что бы вам, мистер Янгер, ни рассказывал ваш дед или ваш отец о подвигах Роберта Бернарда Янгера, рассказ был не про меня. Это уж позвольте мне знать. Я родился через тридцать четыре года после 1916-го. А тот легендарный Б. Б. должен быть мой отец.
— Ну и пусть, — захлебнулся он от волнения, — но отец-то ваш непременно же рассказывал вам про нас, как мой дед — про вас?
Я понимал его чувства и сказал, что понимаю, но, увы, не стоит обманываться, — и покачал головой.
— Дело это очень давнее, мистер Янгер. В нынешней Ирландии память о 1916-м омертвела. Одни писатели пытаются оживить ее в исторических пособиях. Но представьте-ка все, как было. В 1916-м вашему Б. Б., моему отцу, — шестнадцать лет. Паренек думает, что разразилось великое восстание, которому суждено сокрушить мощь Британской империи. Ему выпал скромный удел — он связной, мальчик на побегушках; таких в те дни именовали Фианна Эйреанн, в честь юных героев древних саг. Но мальчик страстно мечтает о славе. А тут грубая действительность: стрельба, кровь, грабеж, ругань, мертвецы и пожары, страхи и раздоры, трусость, дезертирство, поражение. Помнится, он частенько поносил этот злополучный мятеж. Может, оттого он и женился поздно и умер сравнительно рано.
Заокеанский гость взирал на меня в замешательстве. Кажется, выходило впечатляюще — что ж, на то я и журналист. Я продолжал:
— Ваш дедушка вел речь о трех бойцах Янгерах. Похоже, он преувеличивал. Уверяю вас, Дж. Дж. к восстанию был никак не причастен. Ведь он, как и большинство ирландцев, не поверил в его успех. Учтите еще, что за несколько лет до восстания судьба разбросала сыновей разорившегося кабатчика. Родитель их с братом повадились играть на скачках, сначала помалу, потом себе на пагубу. Кабак пришлось продать, и Стивен остался с отцом, Дж. Дж. послали в Корк к почтенной тетушке, которая воспитала из него приятного и благонравного британского юношу, а Б. Б. — к дяде: тот, по словам моего отца, был завзятым фением, потому-то Б. Б. и оказался среди повстанцев.
— Может быть, этот дядя-фений еще жив?
— Через семьдесят пять лет? Словом, в итоге Дж. Дж. стал британским журналистом, а Б. Б., уцелев после восстания, долгие годы мыкался в Дублине — типичный обнищалый, разочарованный, озлобленный неудачник. Потом к власти пришла публика, именовавшая себя подлинными республиканцами — с тех пор, как легенда о 1916-м стала житийной, какая-нибудь публика обязательно именовалась подлинными республиканцами. Они вспомнили о юном герое шестнадцатого года и пристроили его в какую-то правительственную газету. Тогда он и женился: в тридцатых. Мой дядя, Дж. Дж., перетянул его в британскую прессу. Колчестер, Манчестер, Лидс, «Ивнинг ньюс». Там его жизнь пошла на лад. Умер он в Колчестере.
(Я тут же пожалел о своих словах: сработала журналистская привычка к мелким выразительным подробностям. Почерпнутым из моего собственного досье. Но какая разница! Если он туда и съездит, то разузнает про Янгера не больше моего.)
— А вы, — спросил он, — вы тоже стали журналистом?
— Да.
И, чтобы запутать след:
— Но я тоже на месте не сидел. Лидс. Дарем. Йоркшир. Лондон.
(И опять пожалел о своих словах. А вдруг он доберется до архива регистрации браков в Сомерсет-хаусе, на который у меня пороху не хватило? Нет, довольно подробностей.)
— Ну, а про Старика Стивена, вашего дедушку, я совершенно ничего не знаю.
Нана участливо глядела на нашего гостя. Он примолк; может быть, задумчиво, скорее — как я думал — протестующе, и я был неправ: он оказался куда доверчивее, чем я мог предполагать.
— А эту историю своих предков, — мягко спросила она, — вы знаете от вашего отца, от Джимми?
— Конечно. От Джимми Янгера. А он — от Старика Стивена. Помню, дед выдавал ее, точно грамзапись, под Пасху и 17 марта — из года в год. Как его старуха услышит, что он завелся, так сразу из комнаты: ей уже обрыдло. В годовщину восстания и в день святого Патрика.
Не упомню, о чем дальше у них шел разговор с Наной. Я со страхом думал, до чего я досочинялся. Я сделался собственным отцом и объявился собственным сыном, а тут еще мой настоящий внук силком навязывал мне хитросплетения вымысла, будто играл со мной в «кошкину люльку». Я окончательно отрекся от своей жены, от его бабушки Кристабел. И все же я чуточку гордился тем, что покамест сбил его с толку, выиграл день и следующую ночь, без которых — это я понял, как только увидел его, — и думать было нечего снова заполучить Нану. Я очнулся: они оживленно толковали о чем-то между собой, сдвинув головы, — и мне стало ясно, что выиграл я всего лишь одну стычку. Это немедля подтвердилось — он вдруг уверенно поднялся и сказал: