Медленная, тяжелая поступь вражеского патруля под окном: возвращаются в казармы. Лилипуты в хаки. Бессонная ночь любви. На рассвете удалось пробраться к пристани. Пароход сейчас отойдет, порт назначения — Лондон. Бери все, что есть. Пойдем, спрячу. Это плещется Лиффи, а вот мы выходим в море. Дублин остался позади, он виден в иллюминатор и сверкает под сумрачными облаками, как восходящее солнце. Пропала любовь. Но родится сын. Проиграна битва. Но страна возродится. Дерьмо дерьмом!
Я покосился на Нану и обрадовался при виде ее поднятых бровей и опущенных углов губ. Я словно услышал, как Старик Стивен пичкает свое техасское семейство нелепыми россказнями. И все-таки он был. Он жил на свете. Но кем же был на самом деле этот старый самозванец? Ну и личину же выдумал он, вдохновляясь трубочным дымом и водочным угаром, для невыдуманного человека в тоске по невыдуманному прошлому!
Молчание подзатянулось. Наконец я спокойно спросил, откуда Стивену Янгеру было знать, что он действительно зачал сына в то пасхальное утро. Боб-два смотрел сквозь высокое окно на пустой парк, созерцая, как мне подумалось, увеличенный временем облик предка. Потом, к моему удивлению, испугу и смущению, он запрокинул голову и звонко расхохотался, а я понял, что свалял дурака. И какого дурака!
На несколько мгновений меня пленила заветная святость и прелесть, грозная прелесть, рождавшаяся тогда на свет, и мне был мерзок старый враль с его дешевой подделкой драматизма самоотверженного поражения; а между тем для этого молодца «неустрашимый боец» значило просто человек действия, подобный ему, отцу и деду: поиск и риск, стужа и зной, терпение и труд, блеф и мошенничество — лишь бы любым путем пробиться к Успеху, который и выкроил его в нынешнем виде, на зависть нынешнему миру, бесконечно далекому от тех тусклых, гнетущих образов прошлого, которые встали передо мной, когда я взглянул на пятнистую стену кабака в рыбьем безмолвии заброшенной деревушки. Но через секунду я понял, что опять обманываюсь. Он хохотал от восторга перед живительной выдумкой своего великолепного до нелепости прародителя.
— Венера и Марс! — воскликнул он. — Таков был девиз деда Стиви от старта до финиша. А стартовал он рано. В двадцать лет, говорил он, зачав моего отца в дымящемся Дублине, он уплыл вниз по Лиффи в Англию и Америку, и пусть даже он близко не подходил к почтамту, все равно жизнь-то его вот она, и все равно черт его знает, как он унес ноги из Ирландии без гроша в кармане. С пеленок был отчаянный малый.
Враль? Это Старик-то Стивен враль? Ну конечно, враль! Но какой враль! Да и не совсем враль!
— Если бы я думал, что он просто враль, разве я бы сюда приехал? Я убежден: кто что ни говори, а отец мой Джимми все-таки его сын. Как он узнал? А они записали имена и фамилии друг друга. Он потом будто бы нанял детективов, и те разыскивали ее по всей Ирландии и Англии. Наконец отыскали — в Лондоне. Хотите взглянуть на фото нашей ирландской бабушки?
Он извлек из своей черной папки, лежавшей на столике сбоку от него, фотографию кабинетного формата и протянул ее Нане. Она закатилась безудержным смехом.
— Ну прямо Олимпия, женщина-тяжеловес из цирка Даффи.
И передала мне фото слоноподобной тетки. Я спросил:
— Такая громадина?
И вернул ему фотографию, кипя негодованием. Эта бегемотиха — моя жена?
— Да это может быть кто угодно!
Он кивнул. Я было подумал: «Но откуда они узнали ее имя?» И понял, откуда. От маленького Джимми, отправленного в США с розовой биркой на пуговице пальтишка. («Меня зовут…», «Мне нужно попасть в…».) Он много чего помнил: собаку, церковные колокола, мальчишек на своей улице, красные автобусы, дядю Джеймса, тетю Брайди, еще одного дядю, которого называли Биби, который иногда заходил на целый день. И поверх обрывков памяти неизбывно витало от кого-то (от кого?) слышанное, красивое, легкое танцующее имя: Кристабел Ли.