— Ну, а потом? — спросил Денисов, зная, что Алешин дальше не продолжит, если ему не задать вопроса. — Что по-том-то было? Как тебя героем назвали?
— Да вот, понимаешь, так и назвали. Секретарь партийной ячейки прямо на общем собрании заявил: «Алешин — герой». И тут — аплодисменты всего собрания… А паровоз этот был пущен неспроста… Есть еще враги.
— Да, Сергей Федорович, — согласился Денисов. — И они мешают нам жить.
Сестра, возвращаясь в свою комнату от успокоившегося Куницына, увидев сидящих на койке Денисова и Алешина, всплеснула руками:
— Вы почему не спите? Сейчас же спать! Спать, спать, спать, — сердито зашептала она, видя, что Денисов не ложится, а Алешин не собирается уходить.
Денисов лег.
Алешин, войдя в свою палату, сел на койку. Спать не хотелось. Он, как и днем, начал опять подсчитывать, сколько ему осталось дней до выписки из клиники. Подсчитал даже минуты. Получилось много. Загрустил, перевел их на часы, а затем на дни. Но грусть не проходила. Вышел в коридор.
Начинался рассвет. Деревья обозначились четко. Сквозь просветы серели корпуса завода. Доменные печи, в которые недавно завалили очередную порцию, выбрасывали размашистое пламя.
— Домны разгораются, — вслух сказал Алешин и, почувствовав, что сердце у него колотится учащенно, пошел к сестре.
Сестра, измучившись успокаивая Куницына, лежала на кушетке, повернувшись лицом к стене.
— Сестрица, — шопотом окликнул ее Алешин. — А, сестрица, дайте что-нибудь, — сердце колотится и тяжело дышать.
Сестра не шевелилась.
Алешин, наклонившись, заглянул ей в лицо.
— Спит… Ну, спи… Я и так обойдусь.
На столике, возле кушетки, в стакане с водой стояли подснежники, принесенные дочерью Алешина и подаренные им сестре.
— Цветочки цветут, и нам, старикам, веселей.
Алешин опять склонился над сестрой и пристально и ласково начал рассматривать ее лицо.
— Ну совсем, как моя дочка. И нос такой — чуть в небо, и щеки горячие. Спи! — он осторожно, на цыпочках вышел из комнаты и зашагал по коридору.
Сердце у него стучало с каждой минутой все сильнее и будто бы собиралось выпрыгнуть. Дыхание прерывалось ежесекундно. Ему захотелось как можно больше воздуха, и он с силой распахнул окно…
На шум прибежала сестра.
Алешин лежал на полу. Лицо его было багровым, глаза с требовательной мольбой смотрели на сестру…
Сестра быстро наклонилась к нему, подняла и, бережно поддерживая под руки, подвела к окну.
И Алешин опять увидел доменные печи.
— Горят. Домны горят.
Алешин почувствовал облегчение.
За окнами клиники просыпалась жизнь. На главной улице загромыхал трамвай, оживленно стало на тротуарах, люди спешили на работу. Как крепость, стоял металлургический завод. Высокие и строгие продымленные трубы доменных печей дышали ровно и горячо.
1929 г.
Хозяева
О том, что семнадцатого марта будет заседание партколлектива, было известно всем коммунистам нашего завода, но никто не подозревал, что на нем будет выступать Федор Петрович Перепелицын.
Упрекнуть нашего секретаря в плохой подготовке к собраниям и заседаниям никак нельзя. Мало того, что во всех цехах расклеиваются извещения, он еще сам чуть ли не каждый день лично напоминает. Увидит, например, в обеденный перерыв, что сошлись вместе человек пять коммунистов, обязательно подойдет и скажет:
— Товарищи, вы не забыли, что послезавтра у нас партсобрание?.. То-то… Вопросы стоят животрепещущие. Пригласите из своего цеха и беспартийных.
Секретаря партколлектива у нас очень уважают. Когда он выступает с докладом, время ему не ограничивают.
— Не подведет и без регламента, — говорят рабочие, — Борис Сергеевич не такой…
И Корнеев, действительно, никогда не затягивал. Займет своим докладом минут сорок и за этим говорит:
— …В заключение, товарищи, под всем сказанным я должен подвести черту, — и подведет ее минут за пять, никак не больше.