Теперь нам хорошо было видно, что и дома вносили посильную лепту во всеобщее движение, они то и дело распахивали свои двери, словно впускали и выпускали невидимых посетителей, беспрерывно хлопали оконные рамы, без устали трезвонили квартирные звонки, вверх и вниз разъезжали лифты.
— Дома с ума сошли, — заметил Йапи, — все с ума посходили.
— Ну и мы тоже, — ответила Маартье, — нечего сказать, голыми разъезжаем в такси.
На Амстелфелде шумела ярмарка. С оглушительным ревом, сквозь который не могли пробиться наши голоса, безостановочно неслись вагончики американских гор, куда быстрее обычного вращались и подвесная карусель, и карусель паровая, и турецкое колесо, притом внутри никого не было. Вещи стонали и скрипели всеми осями и шарнирами, совершенно случайно мы увидели, как от покосившейся карусели оторвалась лошадь, давно державшаяся на честном слове, и полетела, описывая крутую дугу, высоко над крышами домов. На миг она напомнила мне лошадь Синтерклааса.
Машина чуть сбавила ход, притормозила и снова двинулась вперед на Керкстраат, затем свернула налево, на набережную Спийхелхрахт, — к Рейксмюсеуму. Почти изо всех окон на нас смотрели люди, но ни мы, ни они не решались помахать друг другу рукой.
Столпотворение было всюду. Каналы кишели лодками, на тротуарах было полным-полно неколесных вещей — пешеходов по их стандарту. Все это двигалось в разных направлениях, спешило по своим делам.
Наружные стены Рейксмюсеума были плотно, одна к одной, увешаны выбравшимися на свободу картинами. На месте бывшего здания теперь возвышался над городом многоцветный искрящийся холм с туннелем у подножия. В него-то мы и въехали.
В Ледовом дворце спорта было истинное пекло: там на полную катушку работали тысячи печек и плит, иные раскалились добела, а на них кипели кастрюли с пляшущими крышками и скворчали сковородки. В пролете между старыми бомбоубежищами была насыпана высоченная гора антрацита — услада для истосковавшихся по работе угольных ведер. Конечно же, и этот топливный продукт с растительным прошлым не был здесь в фаворе. Мы изошли слюной, пока ехали мимо, хотя и не надо было специально принюхиваться, чтобы уловить запах подгорелой пищи.
Проезжая мимо здания Консертхебоу, на площади Ян-Виллем-Броуверсплейн мы попали в табун пылесосов, пасшихся на зеленой травке, где, надо полагать, не наблюдалось сколь-нибудь заметного слоя пыли. Не по той ли причине они облюбовали район концертного зала, что большинство домашних хозяек свои пылеудалительные занятая сопровождают пением? Что это — неосознанный порыв? Они вполне могли бы считаться наиизящнейшими созданиями, насыщающимися одним дыханием, что для многих людей — заветный идеал.
Просторная площадь перед стадионом вся как будто приподнялась из-за огромного стечения всевозможных машин, что стояли впритирку друг к другу. Колесо за колесо продирались мы вперед как сквозь некую загустевшую субстанцию, пока наконец не подобрались к самому входу, где лицом к лицу столкнулись с группками себе подобных сограждан. Люди двигались, смиренно потупив взгляд, обходили друг друга на почтительном расстоянии, и по самому ничтожному поводу слышалось «пардон!».
— Папа, — Маартье лукаво посмотрела на меня, — а почему люди говорят «одежда красит человека»? Я бы лучше сказала «одежда ль красит человека?».
— Да, милая, в поговорках редко бывает правда, но если это и случается, то их всегда можно вывернуть Наизнанку. Можно сказать «не одежда красит человека», Или «одежда красит не человека», или «одежда гасит человека». Поэтому абсолютно все, что ни скажешь, будет ответом на сказанное другим. Выходит, все правы.
Окружение голых людей, очевидно, способствует обнажению в нас философского начала.
Праведность по большей части не злоупотребляет своим присутствием, и, едва заняв места на трибунах, люди оживились, глаза их более не избегали открытого созерцания земных вместилищ друг друга. Довольно скоро это привело к целому ряду ошеломляющих наблюдений. В мужчинах меня поразило почти полное отсутствие мышц. А чего бы вы еще хотели?! Покажите, где в современном обществе используется мускульная сила. На заводах и в мастерских все в основном механизировано, остается лишь двигать рычагами и нажимать на кнопки. Как же это раньше не пришло мне в голову! Ведь сколько раз в былые времена я, готовый уже ринуться в драку, вдруг останавливался и прислушивался к внутреннему голосу: «Да стоит ли разуму тягаться с грубой силой?» А ее, оказывается, больше нет, разве что вспомнить поденщиц. Меня вводили в заблуждение всякие там накладные плечи и прочие ухищрения, только и всего.