Сначала такое проявление восторженных чувств показалось нам вполне естественным, но ведь Мимиенпоп, вдруг мелькнуло у меня в голове, вещь, и я насторожился. Не кто иная, как сама наковальня, внушала нам мысль, что идеалом любой вещи является покой.
— Послушай, Мимиенпоп, может, я заблуждаюсь, но вы, вещи, сами говорили, что стремитесь лишь к покою, что в нем — ваше единственное счастье, так почему тебя волнует больная нога, почему ты радуешься, что снова можешь бегать? В голове не укладывается. — Я осекся, поскольку чуть было не ляпнул: со сломанной ногой и отдыхать приятнее.
Мимиенпоп остановилась, подошла ближе и, выдержав многозначительную паузу, произнесла:
— Вы представляете себе нас чересчур упрощенно. Далеко не все мы без ума от покоя, и на празднике в этом легко можно было убедиться. А что для наковальни нет большего блага, чем покой, вполне понятно.
Наше общество неоднородно, у нас тоже есть политические партии. Как раз на первых-то собраниях это и выяснилось.
Ладно, сейчас я в общих чертах изображу всю нашу кухню. У меня есть голова на плечах, а это уже кое-что. Маартье, иди сюда, тебе тоже не вредно послушать.
Ну вот, нам с самого начала не доверяли — всем, кому с вами жилось вольготно, с кем возились, кого ласкали и оберегали, то есть нам, игрушкам, и всяким крупным да ценным вещам. Пожили в свое удовольствие, пора, мол, и честь знать. А что касается вещей, в которые перешла частичка человеческого сердца — я говорю о предметах искусства, — то в новом обществе они совершенно бесполезны, и их презирают.
В самом начале не было лучших ораторов, чем книги. «Он говорит как по писаному» — это выражение было тогда у всех на устах.
Но в один прекрасный день до председателя вдруг дошло, что книги читают сами себя, а вещи, развесив уши, слушают людские премудрости. Разразился скандал, и книгам с тех пор запрещено выступать в общественных местах.
Нас они ни во что не ставят, поскольку в нас много от человека, нас повсюду затирают, и эта затея с революцией не вызывала среди наших никакого сочувствия, и если б я не ждала нового переворота, то умерла бы от тоски. Так же думают все вещи, которые вы любили.
Однако в последнее время наметился процесс посерьезнее, так что сейчас мы, можно с определенностью сказать, вступили в пору глубокого кризиса.
Во время торжества стало ясно, что вещи жаждут не только покоя, о котором так долго мечтали. Потому-то они и буйствовали. И что примечательно: каждая из вещей занималась своим привычным делом — автомобили ехали, пылесосы чистили, печи горели, картины висели для обозрения, карусели крутились, флаги развевались, мы плясали и прыгали — только все это было куда более живо и красочно, чем всегда. Ходят упорные слухи, будто существует закон, не понятый нами раньше, согласно которому счастье вещей — возможно, особое их счастье — заключается в исполнении своего предназначения. И вовсе не исключено, что вечному покою скоро крышка.
Если бы вы знали, что творится на улице, как там все бурлит и клокочет, пока вы тут киснете взаперти! Только что — но не подавайте виду, будто вам это известно, — только что наверху получена петиция от всех предметов одежды, в которой они пишут, что им вольготнее и приятнее быть на человеке, чем в общей куче, и что они хотели бы вернуться к людям. Петиция составлена очень ловко, например, они пишут: «Для нас нет лучшего отдыха, чем облекать собою подходящую фигуру». На самом деле они преследуют совсем иную цель: им хочется двигаться, двигаться вместе с человеком! К ним присоединяется и нижнее белье, которому, по его словам, тоже осточертела такая жизнь.
Я все это знаю от собственной одежды, она никуда не уйдет.
Наверняка ведь есть даже люди, которые живут лишь ради того, чтобы давать своей одежде возможность двигаться, где же вы отыщете такое платье, которому не хотелось бы иметь такого хозяина.
Теперь-то вы понимаете, почему я так обрадовалась, когда мне вылечили ногу? Если понадобится, я хоть сейчас готова стать прежней куклой. Ну, Маартье, поиграй со мной, как раньше. Идите сюда, Йапи, Балтазар, давайте и вы, все вместе, только не треплите меня, мне бы хотелось остаться в целости и сохранности.
В тот день у нас был праздник. За ужином Мимиенпоп забавляла всех, вспоминая полузабытые детские высказывания Маартье, долгие задушевные беседы в постельке. Память у нее была феноменальная. А на прощание она призналась, что впервые после переворота у нее выдался такой чудный день.