Я заметил, что все это время и позднее, когда мы собрались на ужин и вели оживленную беседу, столовая посуда держалась очень тихо.
— Вещи мало разговаривают между собой? — поинтересовался я у Мимиенпоп.
— Вы, конечно, думаете, нам нечего рассказать друг другу? Но уж вам-то наверняка известно, что это не так. Раньше без конца твердили: «Вот если бы диван мог говорить! Вот если б призвать в свидетели эту тумбочку!» Теперь и диваны могут разговаривать, и тумбочки рассказывать, так что не думайте, своего они не упустят. Нам на десять лет вперед хватит тем для разговоров. А уж историческим реликвиям вроде Траяновой колонны или табакерки Наполеона — еще того больше. Есть проблемы, над которыми ваши ученые бьются порой всю жизнь, для нас же они не представляют никакой загадки. Ну а только что склеенным фаянсовым вещам сейчас просто нельзя разговаривать, иначе вибрация нарушит процесс отвердения и пострадает прочность, потому-то они упорно молчат, в другое время впору было бы уши затыкать от их гомона. — И, повернувшись ко мне, зашептала. — Это ведь тоже противоречит замыслу революции. Вещи, потолкавшись в домах людей, повидали там столько интересного, что не смогут удержать в себе этакую уйму информации, высший покой для них не идеал, а, скорее, мука. Но не беспокойтесь, они не успеют вам надоесть: как только стемнеет, мы тронемся в путь. Можно мне привести с собой очередную партию фаянсового боя?
— Конечно, раньше заключенные клеили пакеты, почему бы теперь им не заняться склеиванием тарелок?
— Зря вы так, — серьезно заметила Мимиенпоп. — Будь моя власть, я бы все устроила как раньше.
А еще через два дня Мимиенпоп преподнесла нам новый сюрприз: привела с собой целый ворох одежды, нуждающейся в починке, не забыла и про коробку с принадлежностями для шитья. Жена и Маартье взялись за дело, и не прошло и часа, как наша нагота была прикрыта. Закончилась процедура одевания, и одежда облегченно вздохнула.
— Наконец-то, дождались! — слышался ее шелестящий говорок. — Наконец-то можно снова почувствовать себя человеком.
У всех нас был какой-то неприятный осадок от происходящего, потому что предметы одежды оказались на редкость несимпатичными существами: они сразу же начали сплетничать про своих бывших хозяев и рассказывать подробности их частной жизни. Мы немедленно дали им понять, что нас не устраивает подобная говорливость и лучше бы им помолчать. Теперь нам стало ясно, отчего люди проявляют большую привязанность к кукле или перочинному ножику, чем к одежде, и, как только она изнашивается, без какой-либо жалости отдают ее старьевщику. Вещи мигом затихли из страха, что их снова снимут.
Целый день мать и дочь работали не разгибая спины, иголки у них в руках так и мелькали, мальчикам было поручено выискивать дыры и оторванные части и складывать в стопки готовое. А вечером после взаимных переговоров было решено, что те из вещей, которые пришлись нам впору, у нас и останутся.
— Вы понимаете, что все надо держать в строгом секрете, — предупредила Мимиенпоп, — ведь их сочтут дезертирами. И боже вас упаси появляться в таком вот виде перед соседями.
Мы торжественно обещали, что в задних комнатах будем появляться у окна только нагишом. Себе мы оставили кое-что из верхнего и нательного белья, а жена взяла еще пижаму.
Шло время. Раза два-три в неделю мы устраивали Дни ремонта, они проходили как праздник, и не только из-за оживления, которое всегда их сопровождало, но в первую очередь потому, что в них мы угадывали волю к сближению и примирению людей и вещей.
— А что, есть еще такие же подпольные мастерские? — поинтересовалась как-то жена.
— Даже больше, чем вы думаете, — ответила Мимиенпоп, — и возникают все новые, на это теперь смотрят сквозь пальцы.
История не знает постоянства. И завершился этот период сразу, когда однажды Мимиенпоп в страшном возбуждении среди бела дня взлетела по лестнице и, едва завидев нас, начала медленно оседать на пол, тяжело переводя дух, как это делают люди, страдающие одышкой, чего у нее в действительности не было. Вещи дышат — и в этом мы убеждаемся всегда, возвращаясь домой после отпуска: во всех помещениях висит затхлый, тяжелый воздух, но одышки у них не бывает.