Странно, что раньше эта простая мысль не приходила ему в голову. Лишь теперь, когда уже поздно и ничего нельзя изменить, он как бы вновь увидел ее и понял, как она ему дорога. Лучшее в человеке замечаешь, когда стремишься его завоевать и когда вот-вот его потеряешь.
Неужели то же самое происходит и с ней? Вряд ли. Он и сам не считает, что обладает какими-то большими достоинствами. Человек, который так или иначе заварил эту кашу, который повернул все так, словно их любовь была просто-напросто выгодным помещением капитала, — такой человек не может более претендовать на самоуважение, а тем паче на уважение других. Он извращенец, моральный урод.
Да, но тогда почему же находятся люди, которые хвалят его книги? Может, с ним происходит то же самое, что с раковиной-жемчужницей? На вид невзрачная, ничем не примечательная, только вот сидящая внутри жемчужина мешает ей, делает ее жизнь невыносимой. Сравнение, пожалуй, удачное. Но жертву, которой он требует от нее, он приносит и сам. Уйдут в чужие руки воспоминания о прекраснейшем, что подарила ему жизнь, уйдет и тот образ-память, что каждый из супругов за годы совместной жизни запечатлевает в душе любимого.
А может быть, для нее все было по-другому? Может, она разочаровалась в нем, потому что он уговорил ее, навязал ей такое решение? Может, она думает, что любовь была для него не столь всепоглощающим чувством, как для нее? И в этом источник ее безысходной тоски? Откуда ей знать, что значит для художника его творчество? А как высоко ему дано будет подняться, он и сам не знает.
Внезапно ему пришло в голову, что такие мрачные мысли зачастую возникают у людей от голода.
— Не пообедать ли нам? Потом девочки лягут спать, а мы с тобой проведем последний вечер вдвоем, — мягко сказал он.
Она вздохнула и поднялась с места.
— Убери это, — сказала она, указав на бумажки, — я накрою на стол.
Тем самым она как бы сложила с себя всякую ответственность за предстоящее, она не желала прикасаться к этим бумажкам, словно то были купчие на ее душу. Он убрал бумажки, и жена принялась накрывать на стол.
Случайный прохожий, заглянув в окно, увидел бы семейную идиллию.
Возвратившийся домой, усталый после работы отец отдыхал в удобном кресле, все еще продолжая размышлять над будничными делами, а по временам, отвлекаясь от них, с любовью наблюдал за игрой двух малышек на полу. Белокурые головки мелькали тут и там в погоне за мячом, детские ручонки усердно вытаскивали его из углов и из-под шкафов, глаза радостно сверкали при удачном броске, ликующие крики сопровождали каждый меткий удар.
Заботливые руки матери меж тем стелили на стол белую скатерть, расставляли тарелки и приборы, а немного погодя она внесла большую супницу, из-под крышки которой высовывалась длинная ручка половника. Все расселись по местам, и мать начала наполнять тарелки.
Заглянувший в окно прохожий непременно умилился бы при виде этой семейной идиллии и, возможно, на много лет сохранил бы воспоминания о ней как о картине семейного счастья, для него, увы, недостижимого.
Писатель тоже смотрел, как тарелки наполняются супом. Точь-в-точь как польдеры в весенний разлив, подумал он. Суп был с клецками. Только что тарелка была красивая, сухая и вдруг налилась до краев. Клецки плавали в ней туда-сюда, как утопающие. Ему вспомнилось наводнение, происшедшее сто лет назад. К счастью, с тех пор это не повторялось.
Что ему делать со своей тарелкой? Конечно, съесть содержимое. Три клецки лежали рядышком на дне тарелки. Разделить их сперва на четыре части, а потом каждую четвертинку еще на четыре? Или же проглотить целиком? Ладно, поделим на части. Но одна клецка оказала сопротивление и несколько раз уклонялась в сторону от его ложки.
Так, теперь можно и съесть их, тщательно разжевывая каждый кусочек. Пока он расправлялся с клецками, уровень супа все время понижался, а с последним куском тарелка опустела.
Потом был подан картофель, красная капуста и рубленое мясо с пряностями. И все в ту же тарелку. Мясо с подливкой, поверх картофеля. Прямо французская кухня, подумал он. Теперь бы еще вина. Он уже на все махнул рукой.
— Почему вы сегодня молчите? — спросила старшая дочка.
— У мамы разболелся зуб, — нашелся отец, — и вообще, когда я ем, я глух и нем.
Он и сам удивился, как удачно подыскал ответ. Обед закончился в полном молчании. Добавки никто не попросил.