— Дети, быстро в постель, пожелайте папе спокойной ночи.
Церемония прощания перед сном прошла как обычно, и он проводил детей взглядом без особого волнения: они-то останутся в его памяти.
Пока жена наверху укладывала девочек, он торопливо собрал со стола посуду. Прочь все это, прочь воспоминания об этом злосчастном обеде.
Теперь им предстоит целый вечер вдвоем. Каждый забьется в свой угол, замкнется в себе, и от этого любой разговор и даже молчание станут для них мучительными. Неужели она и правда так обойдется с ним, вернее, с ними обоими? Он будет очень разочарован, а разочаровываться в ней он не привык. До сих пор, когда ей случалось в решающий момент вспылить, она все же, как он говорил, не теряла своего лица. И это еще больше укрепляло его любовь к ней. Но сейчас, на пороге такого тяжкого испытания, хватит ли у нее сил?
Он со страхом ожидал ее возвращения из детской, утешаясь тем, что уже завтра утром он навсегда забудет этот вечер. Терпеть оставалось меньше суток.
Что-то долго ее нет, дольше обычного. Неужели не могла попрощаться с девочками и уйти? Или все еще сидит между кроватками, прижимая руки к лицу и переводя заплаканные глаза с одной кроватки на другую? Как в старомодной трагедии или мелодраме.
Да нет, она уже внизу. На кухне. Хлопает дверцами буфета, что-то ищет. Невнятно бормочет себе под нос. Звякнуло стекло.
Неужели она… вдруг у нее там пузырек с ядом… решила разом покончить со всем!
При этой мысли его затрясло как в лихорадке.
Может быть, все эти годы она была так безмятежно спокойна, так жизнерадостна потому, что хранила пузырек с ядом. На всякий случай! А что тогда будет со мной? Не только часть, но все воспоминания исчезнут, и никакого будущего. Неужели в этом и заключалась тайна ее жизни? Договор со смертью?
Не вмешаться ли — броситься на кухню и удержать ее?
Но какое он имеет на это право? Не имеет он права ни приказывать ей, ни сторожить ее, никаких моральных нрав у него теперь нет. Сперва столкнул человека в воду, а потом бросил ему вдогонку спасательный круг. Смешно. Подождем, будь что будет.
Дверь отворилась, и вошла она, держа в руке две рюмки, а под мышкой бутылку ликера, которую она когда-то получили в подарок и хранили для особого случая.
Не глядя на него, она поставила бутылку на стол в положила рядом штопор.
Наверное, не может решиться, думает, вино придаст ей смелости. Оттого и стоит, опершись о край стола, немного смущенная. А он, он был озадачен, поражен, восхищен. Сидел, не говоря ни слова, чувствуя, как любовь к ней захлестывает его целиком.
— Ну, пожалуйста! — наконец сказала она с легким нетерпением. Что она имела в виду: бутылку или… себя?
Он взял ее за руку и нежно привлек к себе. Не выпуская ее из объятий, откупорил бутылку. Дал ей вдохнуть тонкий аромат. Медленно, закрыв глаза и раздувая ноздри, она вдыхала пряный запах. И смеялась.
У нее еще хватало мужества смеяться.
Потом он налил ей и себе. В рюмки для портвейна. Она залпом осушила свою.
— Ликер так не пьют, — укоризненно заметил он.
— Рюмка нечаянно опрокинулась, прямо в рот.
Она сразу повеселела, дернула его за волосы и поцеловала.
— А теперь давай составим завещание. Сначала впишем самые драгоценные для нас воспоминания. И в первую очередь я завещаю воспоминание о зеркале, увидев меня в котором ты сразу же влюбился.
Впервые они встретились на шестьсот пятьдесят первом аукционе у Мака ван Вайя. И с тех пор считают эту цифру самой для себя счастливой. Они находились среди публики и были еще незнакомы.
В секции старинной мебели продавалось зеркало эпохи Людовика XVI, и служащий, который его демонстрировал, поднял зеркало так высоко, что они вдруг увидели в нем друг друга. И тут же весь торговый зал, аукционист и служащие, нотариус и сотня покупателей куда-то исчезли. А их обоих вмиг сразила любовь. Затаив дыхание, изумленные, не отрывали они взора от своих отражений, словно до этого им никогда не доводилось видеть ни одного человека.
Зеркало оценили в пятнадцать гульденов, и цена на него стала повышаться. Тридцать, тридцать два, тридцать четыре, сорок шесть гульденов. Больше никто не набавлял. Аукционист произнес свое традиционное: «Сорок шесть, кто больше? Раз, два, три» — и стукнул молотком, чудесное видение вдруг исчезло из ее глаз, я она почувствовала себя как попавший в беду человек, который не может позвать на помощь. А он — тоже испуганный и огорченный не меньше, чем она, — заорал во все горло: «Мое!», так что вся публика обернулась в его сторону. Когда зеркало уносили, перед ним напоследок мелькнуло ее сияющее лицо.