Да, птицы ощущали красоту жизни. Птицы, которые без труда взлетают в небо, склевывают повсюду зерна и червяков, просто так, даром. Птицам на земле живется прекрасно.
Мужчина направлялся к своим детям, к своим двум дочкам. Нет, не на трамвае, никакой крыши над головой, надо ходить пешком. Подтаявшие кучки снега, встречавшиеся на его пути, он подбрасывал ногой кверху, превращая их в сверкающее облако, — озорной мальчишка, да и только, хотя, с другой стороны, он все же был взрослым мужчиной и в каждой валявшейся на тротуаре газете, как бы растоптана она ни была, все же усматривал отрадные признаки человеческого духа.
Чем ближе к дому, тем больше ускорял он шаг, а напоследок уже просто бежал — так ему хотелось поскорее увидеть своих детей.
Едва он открыл дверь, девочки в пижамах кинулись ему на шею.
— Здравствуй, папочка, здравствуй, понеси нас, как раньше, наверх.
Он подхватил их под мышки, словно тряпичных Кукол, отнес наверх по лестнице и свалил в комнате на Диван. Началась веселая потасовка, стулья попадали на пол, разбилась тарелка.
— Ой, что теперь скажет мама! — воскликнула старшая девочка. — А где же она?
— Мама? Понятия не имею, — ответил он. Да, но откуда же у него тогда дети? Странно, что он этого не знает.
Он только что возвратился из корпуса номер 3. Неужели хирурги оплошали и оставили детей только за ним? Как бы то ни было, он отец двух крошек.
Внизу позвонили. Он спустился открыть дверь. Молодая дама взбежала наверх к детям с таким радостным, с таким счастливым лицом, что девочки не сразу ее узнали.
— Доброе утро, Аннелиза, доброе утро, Жаннет.
— Мамочка, какая ты сегодня красивая! — воскликнула старшая девочка. — Ты была у парикмахера? — Потом смущенно: — А мы тарелку разбили.
— Ах, детка. Да мало ли тарелок на свете. У вас тут так весело. Вы наверняка играли с этим господином?
— Кеес де Йонг, — представился он, подойдя ближе и протягивая руку. — Отец этих девочек.
— Мийс Брауэр. — Это была ее девичья фамилия. — Мать этих девочек.
— Что за глупости! Ну-ка, поцелуйтесь сейчас же, — вмешалась старшая дочка. — Мы так хорошо играли. Давайте поиграем еще.
— И мама тоже с нами! — крикнула младшая.
В доме весь день царил веселый беспорядок, как обычно бывает только у холостяков.
Девочки не могли понять, что, собственно, происходит: они здесь с папой и мамой и все же как будто в гостях, не у себя дома. В этот вечер они уснули с таким чувством, словно для них начинается совсем новая пора жизни.
Когда дети легли спать, он, к своему удивлению, обнаружил на кухне полбутылки ликера и торжественно принес ее в гостиную.
— Не выпить ли нам сегодня? По случаю знакомства?
Она, смеясь, кивнула.
Наутро их разбудил почтальон. Принес чек на пятнадцать тысяч гульденов. Тем самым был положен конец их финансовым затруднениям.
Вышла ли в свет книга, которой надлежало удивить мир, я не знаю. Но мне известно, что он написал рассказ обо всех перипетиях их супружеской жизни со дня хирургического вмешательства и что рассказ этот за огромные деньги куплен «Американским синдикатом воспоминаний» и будет размножен миллионным тиражом.
К каким последствиям это приведет? Одному богу известно.
Признание
Перевод А. Орлова.
Мне понадобилось съездить на поезде в Амстердам. Тяжелый состав прибыл строго по расписанию на крохотный вокзал моего родного городка. Городок наш до того мал, что скрежет тормозов услыхали все его обитатели, и мои родители тоже. Сыну-то нашему уже тридцать лет, вероятно, подумали они, глянув друг на друга, а он еще болтается, как щепка, в жизненном море. (Отец у меня пастор и обожает образные выражения.) Ну что ж, мысленно ответил им я, перешагивая через рельсы, считайте своего сына гнилой щепкой, где уж вам заметить чудесный свет, который гнилушка способна излучать в темноте.
Открыв дверь вагона, я застыл в изумлении.
Оказывается, я уже был там.
Уже сидел внутри.
Непринужденно сидел в углу, чем-то слегка озабоченный.
Значит, входить в вагон мне не нужно, я успел обогнать сам себя. Я медленно закрыл дверь и, точно пригвожденный к месту, замер на перроне, глядя, как начальник станции дает сигнал отправления.
И тут я обнаружил, что в руке у меня железнодорожный билет.
Стало быть, я еду без билета!
Стремглав я вскочил в уже отходящий поезд и очутился напротив самого себя, наедине с самим собой. Боясь произнести хоть слово, я с трудом решился сесть на скамейку — никогда не думал, что своим присутствием я могу нагнать на себя столько страху. Я поглядел на себя, а я тоже поглядел на себя. Да, так и есть. Тот же величественный лоб, благородная выпуклость которого теряется в тени пышной каштановой шевелюры; тот же ясный и вместе с тем проникновенный взгляд, хорошо знакомый мне по отражению в зеркале, чувственный рот моей матери, поистине чуткий нос моего отца и при этом моя стройная, но плотная фигура с чуточку великоватыми руками. А в довершение всего — тот же искалеченный большой палец, который я еще мальчишкой… под поездом…