Мы шли близко к берегу (в такое время года никогда не ждешь сильных ветров), но внезапно нам пришлось бросить якоря на расстоянии мушкетного выстрела от скалистой гряды, которая, словно далеко выдвинутый волнорез, защищает берег.
Пока мы убирали паруса и задраивали пушечные порты, шторм разыгрался не на шутку, и вся наша надежда была лишь на якоря.
Окажись вы тогда на корабле, вы бы зажмурили глаза. Впереди надвигающиеся горы воды, позади скалы в пене разбившихся валов, за скалами на берегу местные жители, предвкушающие нашу гибель, справа и слева кипящая бездна, над головой свинцовое небо в клочьях летящих туч и сверкающих зигзагов молний, а под нами, в глубине, зияющие провалы океана, где порой на мгновенье мелькало обтекаемое тело акулы (хищники будто чуют, что кораблю грозит беда), — куда ни глянь, со всех сторон жуткие, вызывающие дрожь картины.
И ничего, ничего не могли мы предпринять, разве только по возможности укрыться от донной волны, если она вдруг появится. Вы, наверное, слышали, это волна, которая прокатывается по кораблю с носа до кормы и смывает все, что может сорвать с места. Лишь несколько человек, крепко привязанных, оставались наверху для наблюдения.
Матрос, находившийся на корме, возле фонарей, заметил шлюпку, оторвавшуюся от другого корабля, стоявшего на якоре недалеко от нас. Шлюпка, взлетая на волнах, двигалась в сторону наблюдателя. «Скоро ее в щепки разобьет о скалы», — подумал он. Не спуская со шлюпки глаз, в тот миг, когда она очутилась на гребне волны, он обнаружил, что в ней люди. Обычно при штормовой погоде в шлюпки сажают нескольких матросов, следящих за их сохранностью. «Может быть, они пройдут близко от меня и я смогу бросить им конец», — с этой мыслью матрос, отвязавшись, приготовил трос к броску. Шлюпка все приближалась, казалось, пройдет она под самым кормовым свесом. Матрос, держа конец наготове, увидел вдруг, что шлюпка полна воды и волны вот-вот затопят ее окончательно. Двое моряков непрерывно вычерпывали воду, трос им не поймать.
Тогда наш матрос, улучив момент, прыгнул в бушующую стихию, вынырнул возле шлюпки, перебрался через борт и мгновенно закрепил трос.
Риск был огромный, но трос выдержал, якорные канаты тоже, шлюпка была спасена.
Слушая рассказ, Элеонора откинулась назад, заложив руки за голову, и взгляд ее скользил все выше и выше по вантам, пока не достиг верхушки мачты, на которой развевался флаг.
— А матрос, проделавший все это, сейчас на борту? — спросила она, не меняя позы.
— Да, сейчас вспомню, кто это был. Ага! Это Янсоний, доставивший вам столько неприятностей.
Уже в который раз слезы брызнули из глаз Элеоноры. Чего только не случается в этом проклятом, дурацком, благословенном Амстердаме!
— Так мне надо было?..
Молодой офицер не ответил, понимая, что вопрос задан не ему. Теперь он мог наблюдать за ней более откровенно и, чем дольше на нее смотрел, тем больше она ему нравилась. Он хотел лишь одного: заключить ее в свои объятья и превратить «воронье гнездо» в гнездышко любви, однако что-то удерживало его от этого. Возможно, ощущение, что Элеонорой владеют более глубокие чувства, нежели обычная плотская страсть.
Флаг тоже не дал ответа. Он продолжал беззаботно трепетать, откликаясь на завихрения и толчки ветра, возвещая о незримом движении, царящем повсюду, о колыхании и волнах, летящих все дальше подобно птицам, к тому же и выглядел он великолепно — мягкий алый цвет средь небесной синевы, порой в столь пламенном изгибе, что сердце напоминало скорее факел.
«Сердце, которому не дано кровоточить, которое способно лишь пылать, — подумала Элеонора, — пылать и трепетать».
И все же ответ она получила. Флаг стал приближаться к ней, сердце, снижаясь, вырастало в размере, а когда очутилось возле Элеоноры и она вскочила ему навстречу, сердце, продолжая трепетать, на мгновение прикоснулось к ней и озарило ее таким ярким светом, что у Элеоноры словно зарделось все тело, прикрытое рваной одеждой.
Флаг, миновав «воронье гнездо», опускался ниже и ниже, а Элеонора неподвижно стояла, опершись спиной о мачту, и пыталась где-то вдали снова отыскать себя.
Офицер при спуске флага совершенно изменился. Привел в порядок одежду, стряхнул с нее пыль, выпрямился, а как только флаг оказался на палубе, коротко и сухо заявил:
— Пора возвращаться. — Внизу он добавил: — Подождите меня: вы вернетесь вместе с нами. Не беспокойтесь, больше вас никто не тронет.
И правда, дисциплина была восстановлена, власть женщин кончилась, ни один моряк уже не глядел на них. Словно призраки в час рассвета, женщины торопливо сели в лодки и уже без песен и веселой болтовни отправились на пристань.