— Да, я… хм-м… я только хотел убедиться, что сегодняшнее происшествие не приснилось мне во сне.
— Но ведь, когда вы увидели сейф, вам уже стало ясно, что это не сон, а явь.
— Да, конечно, но мне захотелось посмотреть, спите ли вы. Сам я буквально глаз не сомкнул.
— О, я отлично спала. У меня царское ложе. Не хотите ли испытать? Я немножко подвинусь, и вам будет вполне удобно.
Нотариус ван Дален не колебался. У этой женщины был какой-то совершенно иной подход к вещам, иные мерки, нежели те, к которым он был привычен, и она сделала свое предложение так естественно, с такой искренностью, что отказ или хоть малейшее колебание были бы совершенно неуместны. Согнувшись, нотариус протиснулся через отворенную дверцу и осторожно растянулся на мягких подушках. Сердце его с каждым ударом угрожало выпрыгнуть наружу.
— Ну как, нравится вам у меня? — спросила она, когда он немножко отдышался.
— Постель действительно царская, но, по-моему, здесь чересчур жарко.
И в самом деле, в сейфе царила просто тропическая жара.
— О, но это же прекрасно! — сказала она и с этими словами плотно захлопнула тяжелую дверцу.
Теперь вокруг них была кромешная тьма, и, прежде чем нотариус ван Дален успел что-либо сообразить, он уже лежал в объятиях своего документа. Она прижала свои роскошные, изумительные, полные восточные губы к его пересохшему рту и жарко выдохнула:
— Когда ты меня читал, я чувствовала, что я тебе желанна.
Нотариус ван Дален вздрогнул и проснулся. Солнце все еще светило в окна, в объятиях он сжимал свиток пожелтевшего пергамента. И тут из самой глубины все еще гулко бьющегося сердца у него вырвалось:
— Слава тебе, господи!
Cascade des Ivrognes
Перевод Е. Любаровой.
В пику всему добропорядочному, благопристойному, да-да, прежде всего благопристойному, которое беспрестанно навязывали мне родители, впервые оказавшись предоставлен сам себе, я ощутил неодолимую тягу ко всему выпадающему из общих правил, уродливому, экстравагантному. Потому и снял в Париже домик под номером один на улице Cascade des Ivrognes, то бишь Хмельной Спуск.
Когда я сдал последний экзамен в средней школе, отец сказал мне:
— Прежде чем стать студентом, надо посмотреть белый свет, полезное это, брат, дело. Вот тебе деньги — и на год двери моего дома для тебя закрыты.
И вот, вместо того чтобы медленно, ощупью продвигаться вперед, шаг за шагом познавая неведомое, я сразу рванул туда, где, по моему убеждению, находится сердце нашего мира, — в Париж. Неделя за неделей бродил я по этому городу, вдоль и поперек изучил все доступные места — площади и парки, бульвары и переулки, вокзалы, соборы и музеи, — взбирался на башни, опробовал все виды транспорта, ел и пил все, чего не знавал прежде. Практически каждый вечер я коротал там, где почитались искусство и удовольствия, и встречался при этом с самой разношерстной публикой.
Спустя три месяца Париж предстал передо мной сверкающим дивным цветком и одновременно зияющей раной, цветком и раной нашей цивилизации.
Затем я принялся за чтение, читал месяцы напролет — Бальзака, Золя, Анатоля Франса, Дюамеля и еще многих, многих других. Постигая их, я чувствовал, как взрослею, но ведь именно для этого я и был отлучен от родительского очага!
Домик на Хмельном Спуске был, безусловно, одним из самых тихих в Париже, гораздо более тихим, чем мой отчий дом в оверэйсселской деревне.
Тихий и угрюмый, единственный на всю улицу, потому и значившийся под номером один.
Даже самые дотошные знатоки Парижа вряд ли подозревают о его существовании, да и сам я обнаружил его совершенно случайно: взгляд мой вдруг задержался на нем, так во время прогулки почему-то замечаешь птичье гнездо или жука, ползущего по листу. Домишко и все окрест него дышало преступлением, самоубийством и сокрытым грехом, наверное, это и привлекло меня; домик пустовал, и я его нанял.
Хмельной Спуск не был обычной равнинной улочкой, он круто карабкался вверх. Домик мой находился посередине, а по обе стороны тянулась глухая стена, лишь в одном месте прерванная небольшим железным забором, который отгораживал клочок земли с травой, мхом и прелыми листьями. Сам домик стоял горизонтально, улица же словно катилась мимо него сверху вниз. В маленьком заднем дворике рос могучий каштан, в тени которого было всегда темно и сыро. Ни разу не ступил я в этот дворик, ибо так и не рискнул отворить заднюю дверь, опасаясь, что вместе с нею отойдет косяк, а чего доброго, и кусок стены. Все это, впрочем, относилось к задней половине дома, мало меня интересовавшей; внутренняя-то стена была еще вполне прочной. В передней половине дома помещалась моя комната с двумя окнами на улицу. Чтобы одно из окон не срезалось, в склоне перед ним сделали треугольную площадку — это была единственная горизонтальная плоскость на всей улице.