Под вечер я предоставил в ее распоряжение все бывшие в доме продукты, и, словно волшебница, она сотворила обед, благоухающий тысячью ароматов. По всей комнате она расставила невесть где отысканные свечи, накрыла стол и, когда все было готово, вновь облачилась в свой вечерний туалет. Темные волосы, чудесно оттенявшие белизну рук и плеч, драгоценности, рассыпанные по поясу, — какой странной казалась вся эта роскошь в моей конуре.
Скоро я впал в совершеннейший восторг и в словах дал излиться охватившему меня чувству, чем она, по-моему, от души забавлялась. Наслаждаясь созерцанием ее, я не забывал и про еду, и слова исходили из моего сердца, как исходит пеной переполненная кружка пива. Игра в брата и сестру закончилась, и в ее глазах я прочел, что она воспринимает меня как забавного зверька.
После обеда, за кофе у печки, беседа вновь стала более серьезной, я рассказывал ей о Голландии, о родной деревне, о моей юности, и это была не праздная болтовня, а горячая, сбивчивая исповедь. Волнуясь, я выложил ей всю свою историю, отчасти надеясь, что в ответ и она раскроет мне свою душу.
Она слушала, откинув голову назад. Говорил я сбивчиво, иногда употреблял совершенно несусветные выражения, тогда она улыбалась, но ничто из моего рассказа не ускользнуло от ее внимания.
Внезапно я осекся. Нечаянно глянув в сторону, я увидел, что к окну медленно и неуклюже, точно саламандра, опять ползет какой-то тип. Ну и дурак же я, что не подумал об этом! — пронеслось в мозгу. Были бы на окнах занавески! Теперь она все вспомнит, и прощай удивительная атмосфера!
Тут я спохватился, но поздно, я не сумел как следует скрыть охватившее меня чувство, она заметила мое смятение, обернулась и увидела в окне белую физиономию.
Ее реакция оказалась совсем иной, чем я мог предположить.
— Ах, Морис! — вскричала она, вскочив на ноги и просияв, как человек, умученный тоской в нуднейшем обществе и вдруг наткнувшийся на доброго знакомого. В ту же секунду забыв обо мне, она схватила свою шубу, с криком «Морис!» выбежала на улицу, и они оба исчезли в густеющей книзу тьме. Некоторое время до меня еще доносился ее заливчатый смех, потом и его не стало слышно за поворотом.
На следующий день я сменил квартиру и никогда больше не видел Хмельной Спуск.
Затаенное
Перевод Н. Ивановой.
Размышляя об одном старом рассказе, я мчался по автостраде со скоростью сто двадцать километров в час. Небольшая выбоина на дороге оборвала мои раздумья. Пришлось выглянуть из машины и осмотреться.
Стояла осень. Меня окружали прозрачные оголенные деревья. Сморщенные, потемневшие листья отдали питавшему их стволу свою летнюю свежесть и теперь, готовые вот-вот сорваться, трепетали на последних нитях, соединявших их с деревом. В спокойном ясном небе висело пушистое, освещенное с одного бока облако.
Луга, превращенные с помощью кольев и колючей проволоки в тюрьму для скота, покуда жили, давая свой зеленый урожай, хотя и не столь уже обильный. У покосившейся рогатки паслась одинокая лошадь. Она больше глазела на траву, чем щипала ее. Чуть дальше виднелась полоска пашни со следами старых межей. При одном взгляде на нее становилось понятно, что этот клочок земли составлял главное богатство и предмет забот нескольких крестьянских семей и не однажды включался в опись их скудной недвижимости.
Вот что бросилось мне в глаза за какие-нибудь две секунды, а сколько еще подробностей я мог бы разглядеть, посмотри я внимательней. Крыши домов угадывались вдалеке, замки, окруженные плакучими ивами, птичьи гнезда…
И тут я подумал: способен ли я, писатель, за те же считанные секунды подарить читателям пейзаж, хотя бы отдаленно напоминающий богатство, увиденное мною в один миг? Не говоря уже о том, чтобы вдохнуть жизнь в эту картину.
Чего же мы хотим достичь своими книгами? Разве мы пишем для слепых? Или для увечных, не способных тронуться с места? Или, наконец, для трусов, подменяющих живую жизнь нашим книжным мирком? А может быть, для пустоголовых болванов, которые пользуются чужим умом, чтобы хоть как-то разобраться в окружающем мире?
Представьте себе купе скорого поезда и человека, углубившегося в книгу. Он читает сцену размолвки героев. А в соседнем купе как раз происходит такая размолвка, причиняющая боль обеим сторонам. Значит, он выбирает обходной путь, чтобы избежать своего рода короткого замыкания? Не участвовать в ссоре, а прочесть о ней?