Через два года он возглавил все государственные закупки и буквально диктовал свою волю. Отныне он присутствовал на любой мало-мальски значительной церемонии, где понаторел в изящных манерах и приобрел навык вовремя поднимать бокал за здоровье их превосходительств. И в остальных вопросах, касающихся искусства, его теперь не чурались. Его голос, который силой привычки обрел начальственные нотки, всегда оказывал свое действие.
Прошло еще два года, и его назначили министром культуры. Эта молниеносная карьера произвела глубокое впечатление даже на самих художников. А дома у него была собрана огромная коллекция картин, с которых жена, укоризненно качая головой, каждую неделю смахивала пыль.
Всем известно, что окружающий нас материальный мир подразделяется на твердые вещества, жидкости и газы. Оставим за пределами этой классификации такие унылые переходные формы, как сироп и туман.
В школе нас учили, что любое вещество при достаточном охлаждении затвердевает, а при достаточном нагревании превращается в газ. Значит, между твердым, исидким и газообразным существенной разницы нет, это всего-навсего три ипостаси одного и того же вещества, как, например, лед, вода и пар. Учитель в свое время называл их агрегатными состояниями.
Стало быть, если мы утверждаем, что вода относится к жидкостям, это означает лишь одно: в наших обычных Условиях она пребывает в жидком состоянии.
Так гласит школьная премудрость. Попробуем двинуться дальше.
Если нет принципиальной разницы между агрегатными состояниями, то и в обмене веществ они участвуют одинаково. Таким образом, процессы еды, питья и дыхания, по сути, представляют собой одно и то же. Питье, к примеру, есть не что иное, как прием пищи в жидком виде. А выдыхание воздуха вообще-то следовало бы производить исключительно в уборной, по крайней мере когда это возможно.
Почему же в своей обыденной жизни мы столь по-разному ценим эти три состояния вещества? Твердые тела, как наиболее тесно связанные с землей, мы числим самыми низкими, а газообразные вещества, которые наша мысль связывает с небесными высями, считаем возвышенными. Если даже обыкновенную речку мы с легкостью относим к живым существам, то уж газам и туману придаем поистине мистическую значимость.
Те из наших собратьев, кого утоление голода и жажды занимает не больше, чем дыхание, исстари слывут едва ли не святыми. А члены одной индийской секты, напротив, считают дыхание предельно утонченной формой приема пищи. Духовной пищи, конечно. По их теории, дышать нужно неторопливо, мысленно фиксируя каждое дыхательное движение.
И все же индийцы не вполне правы.
Ибо воздух отнюдь не так чист и разрежен, как они думают.
Пространство между Землей и Солнцем, Землей и звездами не пусто, а заполнено некими переходными субстанциями, которые древние называли эфиром. Эфир во много крат тоньше воздуха, каковой по сравнению с ним напоминает густой сироп. Я не беру на себя смелость заявлять о существовании четвертого, эфирного, состояния вещества. Оставим это ученым. Я хочу сказать о другом. По моему мнению, эфирные субстанции, заполняющие космическую бездну, как раз и служат пищей для нашего духа. Шипи органы чувств — это врата, сквозь которые эфир проникает в нашу телесную оболочку. При помощи зрения и осязания мы черпаем эфир, который внутри нашего организма превращается в строительный материал нашего духовного «я».
Примечательно, как иной раз истины, которые признаются учеными и философами лишь после многовековой борьбы, безоговорочно и сразу же воспринимаются простыми людьми. Пример тому выражение «глаза не сыты».
Как же обстоит дело с отходами этого утонченнейшего обмена веществ?
По-видимому, большинство людей потребляют эфир без остатка, как пчелиная матка нектар. У поэтов и художников все по-другому. Их перо можно назвать своего рода органом выделения, посредством которого на бумагу выбрасываются отходы духовной пищи, те самые непереваренные крошки, которые достаются ближним.
Я шагал по торфяной насыпи за будущим отцом, который нес мою акушерскую сумку, освещая нам путь керосиновым фонарем. Дело было в одном из глухих уголков на северо-востоке Оверэйссела. Кругом тьма, ни зги не видно, только в небе тускло поблескивали звезды. Велосипеды мы оставили еще раньше на песчаной дорожке у насыпи.
А здесь рыхлая земля пружинит под ногами. Тишину, разлитую до самого горизонта, один-единственный раз при нашем приближении нарушили негромкие всплески. Утки, должно быть.