Подъехав, он выяснил, что Хемке живет на втором этаже. До сих пор никому не доводилось бывать у нее. Он позвонил, дверь тут же отворилась. На лестнице стояла Хемке. На лице ее не видно ни удивления, ни испуга. Как всегда приветливо поздоровалась.
Не говоря ни слова, господин Варнер поднялся по лестнице и вошел в комнату, маленькую, но чистую и опрятную. Комната напоминала идеально прибранную клетку, но Хемке казалась в ней на месте. В смежной комнатке спал ребенок. Муж, наверное, на работе.
— Позвольте принести вам чашечку чаю? — любезно спросила она.
— Нет, Хемке, я пришел не за этим. Вот деньги, которые тебе причитаются. — Он положил на стол пять гульденов. — Мы больше не нуждаемся в твоих услугах.
— Но почему, хозяин? — спросила она все так же невозмутимо, с ноткой легкого укора.
— Когда ты работала у нас, в доме пропадали вещи. Дальше так продолжаться не может.
— А я-то здесь при чем? У вас столько народу бывает, — совершенно спокойно произнесла она и поглядела в окно.
— Об этом мы говорить не будем, Хемке. Но запомни: если ты не возьмешься за ум, все это кончится очень плохо. И не только для одной тебя. Твои близкие тоже хлебнут горя.
Она по-прежнему не отрываясь смотрела в окно.
Господин Варнер понял, что говорить с ней бессмысленно, такую словами уже не проймешь. Он огляделся в надежде обнаружить что-нибудь из своих вещей, но не увидел ни одного знакомого предмета. «Стыдно, дал волю инстинкту собственника», — укорил он себя.
Он бросил последний взгляд на Хемке, она была спокойна, как человек, которому совершенно нет дела до происходящего вокруг. И вдруг — минута прозрения! Как же он до сих пор не заметил! На ней был черный свитер. Тот самый!
Ее наглость переходила все границы. Он взорвался:
— Как же ты смеешь оправдываться, когда на тебе свитер моей жены, который вчера пропал? Дай его сюда.
— Он так понравился мне на госпоже, что я купила себе такой же.
— Врешь, девчонка! Последний раз добром говорю: отдай свитер. А то позвоню в полицию.
Хемке медленно поднялась и принялась стягивать свитер. Последними обнажились плечи и руки, округлые, сияющие белизной, наконец…
Она шагнула к своему бывшему хозяину, глядя на него так, как еще ни разу себе не позволяла, и протянула ему черный свитер, еще хранящий ее тепло.
Через несколько часов господин Варнер вернулся домой. Свитера при нем не было.
На сцене пятьдесят одетых в черное мужчин и женщин нежными, ласковыми движениями оглаживают свои инструменты, свое второе, лучшее «я». Любовное прикосновение сообщает инструменту жизнь, и вот уже особый, только ему присущий голос вливается в стройную мелодию оркестра, она вьется капризной бабочкой по залу, порхает под самым потолком или окутывает зал легчайшим из снов. Мелодия эта мощным хором возносится высоко вверх, с каждым новым витком вплетая жалобные вздохи контрабасов, огненные пассажи скрипок, заливистое эхо рожка, трели труб и кларнетов. Выше! Еще выше! И вдруг в одно мгновение стремительный каскад низвергается с головокружительной высоты, увлекая за собой все многоголосье звуков. Непослушные, они ускользают, испуганными птицами разлетаясь по залу, забиваются в стенные ниши, прячутся в складках портьер. Только их отголоски еще пружинят в воздухе ударом хлыста. Но все эти своенравные звуки послушны дирижеру. В руке у него и царский жезл, и волшебная палочка. И все это время множество людей в зале, с математической точностью расчерченном рядами, погружены в задумчивое молчание и одинаково недвижимы, льется ли со сцены напев сладчайшей нежности или гимн сокрушительной страсти. И под эти звуки в заоблачные выси уносится душа, под эти звуки тот, кто прежде не задумывался о душе, прислушивается к себе, пытаясь отыскать ее.
Таким представляется мне концерт в консерваторском зале.
Но есть люди, обладающие совершенно особым, даже уникальным слухом. Им доступны звуковые волны почти невоспринимаемой частоты. Это те волны, какие порождает бурное переживание в глубине нашего естества, в тайниках души человеческой. Волны духа, окружающие незримой аурой каждого из нас. Тому, кто способен уловить их, видится во время концерта вздымающийся над залом исполинский столб звуков, отодвигающий крышу здания, уносящийся в самое небо. Столб, в котором все звуки мира сошлись в ожесточенном споре, в грандиозной какофонии. Каким неожиданным диссонансом пронзает эту оглушительную сумятицу тихий напев двух родственных, стремящихся навстречу друг другу душ. И тот, кому доступна эта музыка души, задается вопросом: чьей палочке послушна эта безбрежная стихия и кто здесь дирижер? Тот концерт, на который куплены билеты, где звучит музыка Гайдна, Моцарта, Равеля, лишь обрамляет этот неслышный, обрамляет, подобно траве, растущей у подножия дерева.