Эта внешняя бравада, за которой скрывается неуверенность, а порой и боязнь взглянуть в лицо действительности, ощутима уже в раннем произведении писателя, «Хождение Белькампо», — очерках о путешествии по нескольким европейским странам в 1933–1934 годах. У читателя, бегло пролиставшего страницы, заполненные мельканием лиц, эпизодов, встреч, может возникнуть вопрос: а стоит ли сегодня, когда облик Европы полностью изменен потрясениями прошедших пятидесяти лет, вчитываться в немудреные путевые заметки начинающего литератора? Тем более что в них не найдешь ни хроники культурной или политической жизни, ни воспоминаний о знаменитостях — словом, почти ничего, кроме фрагментарных сценок скромного быта крестьян, ремесленников, мелкого торгового люда в разных городах и весях да реминисценций по поводу искусства.
Мы помним Европу времен великого кризиса и последовавшей за ним депрессии в кричащих контрастах обнищания и роскоши, в сиянии кривляющейся рекламы, в изысках литературных салонов, Европу, увиденную Эренбургом, Ремарком, Голсуорси словно бы из окна движущегося поезда или автомобиля. А что мы знаем о Европе небольших городов, проселочных дорог, окраинных районов, — о Европе, увиденной глазами путника, прошагавшего свой маршрут в буквальном смысле пешком, будто в подтверждение давнего высказывания В. Шкловского: «Хорошо жить, ощущая мордой дорогу жизни»?
В самом деле, пешая экскурсия по городам Европы — вещь далеко не обычная. Даже Стерн в своем известном перечне из «Сентиментального путешествия», включающем все мыслимые категории путешественников — от праздных, пытливых, лгущих, тщеславных до путешественников поневоле, — не предусмотрел тип джентльмена-бродяги, нимало не озабоченного в своем «королевском хождении» проблемами комфорта.
Читая «Хождение Белькампо», ловишь себя на мысли о скрытой камере, запечатлевшей будни эпохи, о фотографии, выхватившей из многоликой толпы черты случайных прохожих, которые дошли до нас лишь благодаря этому снимку: вот колдует над обувью уличный чистильщик, вот сценка на итальянском рынке. А как живописны людские типы! Крестьяне, словно сошедшие с полотен Брейгеля, зловещая старушонка, напоминающая чудищ Босха, такая и впрямь могла съесть Ханса и Гритье. И подобно снимку, одинаково четко сохранившему все, что попало в фокус объектива, путевые дневники писателя донесли приметы реального исторического времени: незарубцованные шрамы первой мировой войны, разгул безработицы, угрожающие симптомы фашизма.
Как бы автор ни декларировал свою свободу от реальностей общественной жизни, именно эти политические и общественные реальности остаются неотъемлемым фоном его путешествия по Европе. Пусть, вступая в разговор о политике, Белькампо издевается над собеседниками: «…разговор завязался о мировом кризисе. В этом случае я всегда делаюсь очень серьезным, будто речь идет об усопшем, который был мне крайне дорог. Медленно, замогильным голосом я поддакиваю собеседнику»… Но не так-то просто уйти от реальной жизни в спасительную иронию. О кризисе напомнят и ночлежка для бродяг, опустившихся на дно жизни, и сообщества безработных, кочующих с места на место в надежде на кусок хлеба. Белькампо волен сколько угодно рассуждать о том, как прекрасно быть безработным, как это позволяет сохранить душу в чистоте, но от этого не становится привлекательнее сделанное им открытие, что общество не нуждается в его услугах.