Самое лучшее, что можно делать с красивыми женщинами, — это любоваться ими.
В конце концов пришлось закончить и этот — для меня исторический — сеанс. Портрет был всего-навсего бледным отражением того божественного света, что излучал ее облик; наверное, я слишком много вобрал в себя, во всяком случае, это меня переполняло и будоражило весь вечер и еще часа два, пока я не уснул в комнате для приезжих, в настоящей кровати; о сене, которое мне сначала обещали, теперь уже не было и речи.
На стене висели бесчисленные цветные открытки с элегантно одетыми любовными парочками, некоторые из них, наклеенные вместе штук по двадцать (открытки, разумеется), образовывали иногда причудливые картины.
Утром она разрешила мне прийти в кухню и обжарила для меня в оливковом масле ломтики хлеба. Я сказал ей, как ее зовут, прочитав ее имя на оборотной стороне открыток, а затем — как зовут меня, и мы будем друг другу писать, чего так и не случилось. А когда я хотел ей заплатить, ведь она как-никак была хозяйкой гостиницы, то она ничего не взяла. Тогда я решил ей напоследок кое-что сказать, заранее аккуратно составив эти фразы на итальянском. У нее были две маленькие родинки на лице: одна на лбу, другая на щеке. Прощаясь, я сказал: «Прежде чем я уйду, я хотел бы сказать тебе одну вещь, но, пожалуйста, обещай мне, что не обидишься». Нет, она не обидится. «Ну, тогда слушай: ты так красива, что это и это, — я показал на родинки, — нисколько твою красоту не портит». Когда я говорил, мой голос дрожал от волнения, и она тоже была взволнованна, поэтому само собой вышло, что мы поцеловались. А после этого я пошел прочь и не оборачивался.
Так приучается бродяга и скиталец с легким сердцем навеки покидать даже самое прекрасное, что встречается на его пути, и таким образом он оказывается в гармонии с бренностью всего земного; его награда — внутренний покой.
Наверняка для того, чтобы меня утешить, целых три часа дорога потихоньку спускалась вниз вместе с горной речушкой, на каждой их излучине открывался кусочек Средиземного моря, которое стлалось все шире, и наконец я очутился прямо перед ним. Дорога обогнула скалу, и подо мной на берегу неожиданно возникла чудесной формы гавань с окаймлявшим ее небольшим городком, а справа вонзался в море высокий и узкий полуостров Портофино, четкий, словно гигантская гравюра, окрашенная зеленью пиний, с плавно уходящим в воду мысом. Я сел на камень и принялся рисовать первый в моей жизни пейзаж. На это ушло часа два, не меньше; особенно много времени отняли большие белые дома с бесчисленными окошками, от которых рябило в глазах. То и дело ко мне подходили люди и глазели, как я рисую, но работа меня так захватила, что я их почти не замечал. Один школьник, видимо из старшего класса, заговорил со мной: в четыре он вернется из школы, я мог бы пойти с ним домой, там он даст мне итальянскую грамматику. Именно этого мне не хватало с первых же шагов на итальянской земле; долго чувствовать себя глухонемым просто невыносимо.
После двухчасовой работы я уже мог почесть свое произведение завершенным и решил: в домах у людей висит пропасть всякого барахла, почему бы не предложить им и это, после чего я спустился в городок и, набравшись духу, стал обходить один дом за другим, чтобы сбыть свой шедевр. Не проходил я и мимо гуляющих на улице, однако примерно через час убедился в бесплодности своих попыток. Самыми платежеспособными среди местных жителей были шкипера, но, подновив краску на бортах своих посудин, они, видимо, считали себя в полном расчете с музами.
Пока я в досаде брел по улице, школяр шел следом; мы пошли к нему на квартиру; книга, которую он хотел мне дать, оказалась английской грамматикой для итальянцев. Это могло бы увести меня чересчур далеко от цели; тогда вместо грамматики он подарил мне книжку по истории Италии, которую я принял с благодарностью. Страна без истории все равно что человек без воспоминаний, появившийся на свет мановением волшебной палочки. Промежуток времени, в который он живет, выпадает ему произвольно, и без опыта прежних поколений человек поэтому не вправе формировать собственный взгляд на вещи. Люди с великим тщанием сберегают жалкие куски желтого металла, но почти никто из них уже ничего не смог бы рассказать о своих прадедах и прабабках.
По правде говоря, каждой деревне надо завести собственного платного хрониста, который бы удерживал для будущего все примечательное из пестрой череды событий.
Под вечер я каменистой тропой добрался до затерянной в горах деревушки Сан-Рокко. «Вот в таких маленьких гнездах и прячется мое счастье», — подумалось мне тогда. В единственной таверне мне посулили casetta — клетушку с сеном; я поел здесь пончиков, яиц и каштанов, все это приготовленное на оливковом масле, вино заработал своим искусством, после чего вместе с моделью, Рабочим из Пьемонта, пошел прогуляться по узким тропкам вдоль обрывистых склонов, представляющих Уйму удобных случаев сбросить ничего не подозревающего спутника в пропасть. Далеко за Геную тянулись внизу Цепочной огней приморские деревушки и поместья.