Ливень прытко погонял меня вперед; мне повезло, я увидел на противоположном склоне крестьянскую хижину, где смог укрыться от дождя. В благодарность я зарисовал дочку хозяина стоящей в дверном проеме — моментальный снимок «контражур», за что в свою очередь был вознагражден парой стаканов мутного вина: хозяева были бедными людьми.
Внизу на берегу лежала рыбацкая деревушка; когда я остановился поговорить с кучкой местных жителей, подошла женщина. Она была немкой, замужем за итальянцем. Полная иллюзий, снялась она с места и поехала на солнечный юг, но все, что здесь получила, — это жизнь узницы в доме, который, по здешним понятиям, больше похож на хлев. Она была смертельно несчастна и теперь смертельно рада, что можно хоть с кем-то поделиться своей недолей. Приютить меня ей было негде, и я прошел немного дальше по берегу: она говорила, что там есть дешевая гостиница. Так оно и оказалось.
Весь следующий день я посвятил воистину королевской прогулке вдоль побережья; пасмурная погода мне была не помеха, потому что дальше, над морем, всюду сияло солнце, и я видел его сияние как из-под облачного навеса. Природа устроила настоящую рембрандтовскую выставку светотеней, а я был на ней единственным посетителем. Правда, то и дело нужно было спускаться к речке или речушке, втекающей в море, потом взбираться снова, и это делало сей вернисаж несколько утомительным. На всей дороге мне не встретилось ни одной живой души; для собственного удовольствия здесь вдоль берега прогуливаются, наверное, раз в десять лет.
Вечером я был в Леванто. Нарисовал где-то двух мальчишек; те, кто это видели, провели меня по всем кафе и всюду громко возглашали с порога, чем я занимаюсь, но, к огромному их возмущению, никто и ухом не повел.
По ходу дела я заметил, что в итальянских кафе умывальниками служат тазики с дыркой в днище; после умывания пробку вынимают, и грязная вода стекает в стоящее внизу поганое ведро. И тут мне почему-то вспомнилось еще кое-что необычное. На некоторых низинных кладбищах могилы делают не в земле, а в широкой и высокой — до десяти человеческих ростов — стене, причем не только горизонтально, но и вертикально. В последнем случае кладбище напоминает пчелиный улей, а покойники всю жизнь стоят над землей. Нам это может показаться бессердечностью, но кто знает, не кажется ли им бессердечностью, что мы их закапываем.
На другой день пораньше я был уже снова в горах. Погода угрожающе хмурилась, а над морем бушевали две грозы, вместе гремевшие водам свой дуэт. Я был снова один и чувствовал себя как Моисей на горе Синае, вот только не мог угадать, в которой из двух сверкающих туч восседает Яхве. А может, в каждой из них сидел свой бог, и они скрестили свои молнии ради меня, их будущего пророка или, во всяком случае, хотя бы клиента. Ведь мы с младых ногтей присягаем единобожию, а между тем лично мне многобожие представляется ничуть не менее оправданным. Естественное назначение травы — расти, естественное назначение коровы — есть траву, и отсюда можно заключить, что свой бог нужен траве и свой бог — корове. И раз уж мы поднялись тут в высшие сферы, то позвольте сделать одно сугубо личное признание. Когда я попадаю в переплет, то всегда молюсь богам давно вымерших народов; они радуются совсем как дети, что в кои-то веки довелось им провернуть хоть небольшое дельце. Угодно убедиться — попробуйте сами.
Окружающая красота держала меня целый день в таком восхищении, что я просто не запомнил никаких подробностей, дух мой был слишком взволнован, чтобы их запечатлеть; немногие места, врезавшиеся в память, — это островок Горгона у горизонта да торчащий острым копьем береговой утес, с которого я смотрел вниз.
Несколько раз, когда берег, изгибаясь, образовывал естественную гавань, я натыкался на маленькие рыбацкие поселки, связанные с континентом вьючными тропами. В одном из них, под названием Корнилья, я заночевал в сарайчике; сквозь крышу просвечивало звездное небо; дождя, к счастью, ночью не было, и я, просыпаясь, каждый раз видел над собою звезды.
Из Корнильи шла ровная дорога, и так до самого Риомаджоре, довольно большого городка с широкой и пологой главной улицей. В крохотной сапожной мастерской, все стены которой были оклеены возбуждающими чувственность женскими изображениями, я привел в порядок свои башмаки; каблуки с внешней стороны истерлись буквально в пыль. Кроме того, что я подсобил обращению итальянской лиры, единственным материальным результатом моей неутомимой деятельности было прибавление пыли на итальянских дорогах; да и лямки рюкзака успели протереть почти до прозрачности куртку в некоторых местах, наблюдаемых мною в течение недели с возрастающим беспокойством от полного сознания того, что толщина материи здесь в скором времени будет сведена до нуля. Крайне срочно требовалась передышка, чтобы подштопаться.