Научная картина мира сводится к воспринимаемому, религиозная — нет; не воспринимаемое человеком, неземное в ней даже намного важнее земного, и символический смысл всякого земного факта важнее самого факта. В эпоху Возрождения впервые снова увидели голый земной факт таким, как он является, — свободным от всего. Это становится очевидным, если сравнить средневековые хроники, когда изо дня в день велась запись всего происходящего — все было равно важно, ибо рукой летописца водил сам господь, — и родившуюся с Ренессансом современную историческую науку.
Не случайно именно в итальянских городах в эпоху Возрождения впервые начинают вести бухгалтерский и статистический учет.
Благодаря этому глазам человечества тогда же впервые могло открыться искусство античности. К великому удивлению, были обнаружены следы народа, о котором думали, что им до конца пройден тот самый путь, на который ныне ступили сами люди Ренессанса. В течение нескольких веков древнегреческие памятники считались непревзойденным идеалом всякого искусства. Не имеет значения, что папы тоже собирали греческое искусство и покровительствовали наукам; папы были детьми своего времени, и борьба шла отнюдь не между враждебными станами, а между несоединимыми элементами в одной и той же голове.
Не было недостатка и в попытках соединить оба элемента. То и дело в самый разгар борьбы является некто и предпринимает почти сверхчеловеческую попытку объединить в одну большую, собственную систему то, что еще сохраняется из старой, приходящей в упадок системы, с тем, что уже достигнуто в системе становящейся. Это были великие философы, типическое явление переходных столетий, столетий распавшейся картины мира. Само собой разумеется, что такую попытку в состоянии были предпринять лишь величайшие умы, способные объять всю духовную жизнь своего времени.
Различные философии всякий раз дают обзор всего поля битвы, и, если отвлечься от удовольствия следовать за движением великого духа, ибо каждая крошка с их стола есть жемчужина, все они имеют лишь историческое значение.
В борьбе обеих систем Реформация была решающим моментом. Одним ударом Лютер освободил религиозную картину мира от всего, что уже тогда казалось отжившим; потеряв в широте, он выиграл в глубине. Он исходил при этом из двух основных посылок: он вернулся назад к тексту Библии, он указал на неземное как собственную сферу религии. Протестантские религии больше не охватывают всей картины мира, это усеченные религии и потому тоже типические продукты переходного времени.
Реформация не есть очищение существующей религии от изъянов, постепенно ее опутавших, она есть нечто совсем другое.
Когда из церкви удаляют украшения, это значит: долой все земное, земное не имеет никакого отношения к религии. Когда ополчаются против поклонения иконам, это значит: иконы — земное; неземному же никогда нельзя поклоняться в земных вещах. Реформация официально разделяет земное и неземное, предоставляя земное научному исследованию. Существующее здание больше не могло устоять, новое же должно было быть воздвигнуто в более скромных масштабах, и фундамент для этого здания был взят из текста Библии. Первым делом стал перевод и распространение Библии, за ним в качестве важнейшего метода последовал критический пересмотр католической религии на основе Библии. Поздний Вольтер, поверявший христианскую религию результатами научного исследования, в известном смысле шел по стопам Лютера: оба поверяют одну вещь другой, с нею несопоставимой, и оба с шумным, но мнимым успехом.
В средние века вся жизнь человеческого чувства была привязана к общезначимым религиозным представлениям. Бурное проявление средневековой эмоциональной жизни объясняли так: каждое обращение к чувству адресовалось непосредственно ко всем сразу. Принадлежность к христианству связывала нации воедино узами более прочными, чем впоследствии торговые связи, общая научная система или эсперанто. Великие события случаются только тогда, когда большие человеческие массы объединены одним и тем же чувством. Мы это видим даже на примере угрожающих всем опасностей, как-то: пожар или наводнение; каждый видит в общем движении массы нечто великое и прекрасное. Ныне такое встречается как исключение; во времена организованной эмоциональной жизни иначе не бывает. Сознание того, что мы в своей эмоциональной жизни не одиноки, придает силы и уверенность; посягавшие на средневековую картину мира угрожали человечеству в его самом высшем благе, поэтому сжигали еретиков.