Когда я услышал это, у меня больно сжалось сердце.
— Ну а мы с тобой, после всего, что было между нами, разве мы не принадлежим друг другу?
В ответ она так нежно приникла ко мне, что стала как бы частью меня самого, и все мои сомнения рассеялись.
— К нам с тобой это не относится, — сказала она. — Я останусь с тобой. Буду только твоя.
— И ведь правда так гораздо лучше?
— Тебе не понять, да это и не нужно…
— Ладно, давай спать.
Так я вошел в жизнь племени, и чем дольше я оставался среди этих людей, тем счастливее себя чувствовал. Они были столь чистосердечны, столь чужда им была всякая мелочность, столь высоко они ценили удовольствие и радость другого, что я в конце концов пришел к выводу: народ, с которым свела меня судьба, безгрешен. С тою же великой простотой и естественностью, которая отличала их взаимоотношения, они относились и к своему труду, и к природе. Все, что они производили и чем пользовались, было так близко к природе, что сохраняло ее свойства. Выражаясь языком священников, в ничтожнейшем предмете домашнего обихода проявлялась рука всемогущего творца.
Все знания были общими, не существовало особой касты, присвоившей их себе как привилегию, и никто не делал ничего такого, что представляло бы загадку ДЛЯ остальных. Во всей жизни были чистота и ясность, с лихвой возмещавшие недостаток солнечного света.
Не буду утомлять тебя, описывая тысячи ухищрений, которые придумали эти люди, чтобы выжить в своей бездне, и в которые они постепенно посвящали меня. Что же до моей любовной связи — или моего брака, называй как хочешь, — то я не могу описать его в подробностях, меня это слишком волнует, да, собственно, и не имеет значения. Важно лишь подчеркнуть, что, на мой взгляд, я жил в полном соответствии с предназначением человека на земле. Каждый день был праздником, хоть и без неуемного веселья — тихий праздник, участники которого словно бы договорились не выставлять его напоказ.
Жизнь позволяла отбросить всякое недоверие, всякую сдержанность, всякую защитную реакцию. Кажется, я нашел подходящее сравнение: как в стерильной среде можно ходить с открытыми ранами, зная, что в них не попадет инфекция, так и там можно было без страха поддаваться своим чувствам на глазах у всех: ты становился уязвимым, но никто не хотел тебя уязвлять. Не было никаких причин держать себя в руках: вся жизнь была неудержимым свободным парением в гармоническом согласии с окружающим.
Я жил как в раю; если бы я разбился насмерть и попал в царствие небесное, я не мог бы быть более счастлив.
Удивительно ли, что я забыл о времени? Не замечал, как проходили часы, месяцы, годы? И, если бы не одно событие, не заметил бы, растворившись в покое и счастье, как пролетела вся моя жизнь.
Впрочем, ведь и раньше кое-какие досадные мелочи изредка смущали мой покой; правда, я быстро забывал о них, но они оседали в подсознании и после того рокового события сразу вспомнились мне.
Однажды у полуторагодовалого ребенка я увидел необычный предмет. Я заинтересовался и взял его. Это был серебряный портсигар. Да еще с выгравированной надписью: «Уильям Бентли — Глазго».
Представляешь, как я был ошеломлен? Вещь из моего прежнего мира! Как попала она в руки к ребенку? Я взял портсигар домой и показал своей жене. Она испугалась, забрала у меня портсигар и спрятала так, что я никогда его больше не видел.
Вспомнил я и один разговор за столом. Мы ели кролика. У нас в ущелье они не водились, но иногда падали сверху — очевидно, заигравшись у края пропасти. Вот такого-то кролика мы и ели. И я кстати спросил у своей жены, бывало ли, чтобы и до меня к ним в долину падали люди. Она ушла от ответа и быстро перевела разговор на другое. И при этом покраснела и явно была взволнована.
И еще одно. Сам я безмерно радовался жизни, считая ту ее форму, в какой она проявлялась здесь, прекраснейшей и богатейшей формой человеческой жизни на земле. Радость переполняла меня с утра до вечера, а случись мне проснуться ночью, тут же просыпалась вместе со мной. И я считал, что только так и может чувствовать себя тот, кто свободен от вины и греха.
Но мало-помалу я стал замечать, что остальные не так уж и радуются жизни, счастлив-то, похоже, был я один. Это не бросалось в глаза, когда они общались со мной — тогда они как бы светились отраженным светом моего счастья, но, наблюдая их со стороны, я видел, что их что-то гнетет. Такого сразу не разглядишь, это открывается со временем. Но однажды я спросил себя: чего же недостает им в этом мире совершенной гармонии? И, помню, тогда подумал: все дело в том, что для них он слишком привычен.