Не исключено, что причина молчания в тех новых обязательствах, которые налагает на людей случившееся и от выполнения которых люди норовят увильнуть, стремясь потихоньку-полегоньку замять дело и вернуться к старым привычкам. Но я решительно отвергаю такой путь.
Куда же подевалось наше историческое мышление? Про наполеонов и гитлеров, некогда пытавшихся прибрать к рукам Европу, написаны горы исследований, а здесь, видите ли, позволительно обойти молчанием встряску куда более значительную и основательную в своих последствиях! Или в летописи народов не нашлось места для событий, неприятных роду человеческому? Неужели стенания одних непременно должны сопровождаться воинственным кличем других, дабы оставить след в анналах истории?
Нет, история возвышается над эмоциями подобно маяку, и нам пристало открыто глядеть не только в грядущее завтра, но и в минувшее вчера.
Поэтому я хочу стать летописцем несправедливо забытого периода и поведать неискушенным потомкам все, что мне довелось пережить.
Так вот, в то достопамятное утро мы не смогли подняться со своих постелей. Нет, паралич здесь ни при чем, ведь под одеялом мы свободно двигали и руками и ногами, однако при малейшей попытке встать или хотя бы высунуть руку одеяла и пододеяльники крепко-накрепко нас спеленывали. В том же положении находились и ребята, которые уже начали хныкать. И только мы рванулись к ним, как одеяла начали нас душить. Мы затихли, и давящие объятия вмиг ослабли, будто вовсе ничего не произошло.
Детям мы посоветовали лежать пока тихо: может, все еще и образуется.
Время между тем шло к полудню — накануне мы засиделись допоздна, а у ребят начались каникулы, — но снаружи не доносилось ни звука, хотя наши окна выходили на оживленную магистраль. Так тихо бывает воскресным утром, или когда идет густой снег, или где-нибудь в пустынном месте. Тогда мы поняли, что и другие люди в плену у одеял. Наши одеяла обрели неодолимую силу и могли приложить ее в любой момент в любом месте; всякая попытка высвободить из заточения руку или ногу пресекалась незамедлительно и сурово. Оставалось только лежать в смиренной покорности.
Нельзя сказать, что мы голову потеряли со страху, хотя раньше так бы оно и случилось, но атомная бомба провела нас через все круги страха, мы уже стали профессорами страховедения. Единственное, что нас действительно волновало, так это вопрос, как отвлечь ребятишек. Попробовали начать с загадок: мы ведь были в разных комнатах и потому сыграть в «я вижу, я вижу…» никак не могли. Когда же запас загадок иссяк, стали играть в имена поэтов, потом перешли на предметы одежды, на реки за пределами Европы и всякие другие названия, а когда покончили и с этим, стали «прятать» во фразах разные слова. В самый разгар поиска «запрятанных» частей человеческого тела вдруг раздался голос нашей десятилетней дочурки:
— Мама, а что это там в стуле?
— На каком стуле?
— Не на, а в каком. Он шевелится.
А ведь верно, и у нас тоже. Как новорожденный теленок или калека о четырех клюках, наши три стула, раскачиваясь на широко расставленных негнущихся ногах, заковыляли прочь от своих привычных мест у стены, выстраиваясь в шеренгу. Нашу одежду и белье, развешанные на спинках и разложенные на сиденьях, они не сбросили. Дверь распахнулась, и деревянная команда вприскочку покинула спальню. Нам хорошо было слышно, как они громыхали по лестнице, унося заодно и нашу одежду.
С этой минуты начался Исход. Картины осторожно сползали по стенам и сами себя кантовали к двери. Ковры и коврики скатывались в длинные рулоны и по-змеиному уползали прочь. Настольная лампа, столешница, тарелки, пивные кружки и миски — все круглое катилось, все, что с углами, кантовалось: коробки, шкатулки, тумбочки и четырехугольное трюмо, семейная реликвия времен Людовика XVI.
Когда помещение мало-мальски опустело, раскрылся секретер, распахнулись створки встроенных шкафов, шторы соскользнули с карнизов и причудливыми волнами застыли у подножия шкафов. Тогда, переваливаясь через край, хранившаяся там всякая всячина потоком хлынула наружу, в услужливо подставленные мягкие складки. Приняв содержимое шкафов, шторы на манер улиток или гусениц — собираясь в гармошку и растягиваясь — заскользили одна за другой и исчезли за дверью. В комнате оставался пока внушительных размеров секретер Да в углу — кривоногая, похожая на таксу, софа в стиле Рококо. Но вот и она ожила, приподнялась, словно принюхиваясь к чему-то, а после не то вприпрыжку, не то трусцой заспешила вон из спальни.