Массивный секретер, самый солидный среди мебельных собратьев, задержался дольше всех, в одиночку Прикрывая отход своих. Когда настал его черед, он выдвинул ящики и полки, снял крышку и разобрался на панели, перегородки и рамы, которые по завершении сего саморасчленения покинули комнату стройными рядами.
За все это время из детской не донеслось ни единого звука, да и мы сами ошеломленно взирали на этот массовый исход. Ребята явно изумились меньше нашего: конечно, они относились к окружающему как к миру сказки, и, когда в детской зашевелились игрушки, малыши позабыли свои недавние слезы и обрадовались, что их зверушки да куклы, которых они всегда одаривали нежной любовью, — живые существа.
Так мы лежали по своим пустым, покинутым вещами комнатам, не в состоянии сказать друг другу что-либо, речь нам не подчинялась.
Что же будет дальше? Вот одеяла, будто сговорившись, разом сползли с нас, даруя свободу. Мы тотчас бросились к детям, и не было конца нашей радости увидеть и обнять их вновь.
Пришли в движение кровати. Балтазар, самый решительный в семье, попытался удержать свою, но она крепко лягнула его под коленку.
— Брось, пускай себе идет! — закричали мы хором.
Мы уже оставили всякую мысль о сопротивлении, так что, когда пижамы начали сами собой расстегиваться, руки у нас послушно, словно по команде, взлетели вверх: теперь мы походили на солдат, сдающихся на милость победителя.
С уходом пижам мы лишились последнего своего достояния и остались голевать в нашем оголенном доме. К счастью, на дворе было лето, и наши тела розовели в соответствии с этим временем года.
Мы спустились в гостиную, заглянули в кухню, поднялись на чердак — дом был пуст, словно его собирались сдавать новым жильцам.
— А если и дом уйдет? — Это Йапи, наш фантазер.
— Ну что ты, — попытался я успокоить его, — дома у вещей как у нас деревья.
— Значит, если деревья только и умеют качать ветками и шелестеть листочками, то дома могут только хлопать дверьми и раскрывать окошки.
Дом стоял настежь. Все попытки закрыть двери были обречены на неудачу. Очевидно, они этого не желали, а может быть, и сам дом был против, или же ему непременно хотелось пообщаться со всеми своими комнатами. Откуда нам знать?
Вдруг Маартье, наша старшая, стыдливо забилась в дальний угол, и оттуда послышалось:
— А если нас увидят?!
Тогда и мы, скорчившись и скрючившись, прыснули в разные стороны. Беспечно разгуливая в чем мать родила по дому без занавесок, ни один из нас до сих пор не вспомнил о соседях.
— Йапи, взгляни, что там.
— Везде голые люди, — подкравшись к окну, уверенным голоском доложил Йапи.
Он оказался прав: чуть ли не в каждом окне мелькало что-то голое. Вон, пожалуйста, незнакомый мужчина, переговариваясь с кем-то из нашего корпуса, пожимает плечами, словно ничего и не происходит.
В доме не осталось ничего хотя бы отдаленно напоминающего фиговый листок, а когда мы захотели отодрать кусок обоев, это удалось нам не лучше, чем попытка затворить двери. Мы были бессильны перед вещами.
Ну что ж, надо переселяться в передние комнаты; от ближайших соседей их отделяют сад, канал да широкое шоссе, так что там мы в безопасности.
Гулкое эхо наших голосов, заполнявшее покинутые комнаты, и само огромное пустое пространство требовали каких-то действий, но, пока мы совещались, как убить время — заняться ли чехардой, сыграть ли в салки или устроить состязания по вольной борьбе «папа против остальных», — в комнату ворвалась Маартье с криком:
— Посмотрите, посмотрите на улицу!
Выглянув в окно, мы тотчас забыли обо всем: там такое творилось! Причем наверняка уже давно.
Вы когда-нибудь видели походного шелкопряда на марше? Видели этот сплошной, без единого просвета, нескончаемый поток?
Именно такой поток довелось увидеть нам, только состоял он не из гусениц. Все до последнего винтика содержимое Восточного Амстердама, выливаясь из улицы Андреас-Боннстраат, текло по нашему шоссе вдоль канала, через мост, в сторону площади Вейстерплейн. Стулья и столы, шкафы и пианино, кровати и постельные принадлежности, лестницы-стремянки и сушилки для белья, шторы, взмывающие ввысь как транспаранты или флаги, а вот, не мешаясь с остальными, подобно развернутому знамени, возвышаясь надо всем, проплывает здоровенный секретер. Между подставками и ножками солидных вещей толпится разная мелочь: инструменты, кухонная утварь, лампы, дешевая галантерея, — но здесь же и вещи ценные: картины, книги.