— Пока не прибудет ваша мебель, я могу одолжить вам несколько стульев и тюфяков, — сказала мадам Шейнер.
В то время как родители были заняты измерением величины комнат и спорили о том, где и как расставить нашу, ожидаемую из Уйпешта мебель, я обратился к мадам Шейнер.
— Не будете ли вы так любезны, — спросил я вежливо, — сказать мне, где я могу повидать человека по имени Абрам Хозелиц?
— Шма, Исроэль! — крикнула мадам Шейнер и схватилась за сердце. — Вы ищете этого разбойника? Этого убийцу? Господин Балинт, мадам Балинт, что вы скажете? Ваш сын, племянник Фердинанда Севелла…
— Что такое? Что случилось? Что ты сделал, Геза?
— Подумайте только — он спрашивает меня о Хозелице!
— А кто такой Хозелиц? — обратился ко мне отец.
— Это я и хотел узнать, — ответил я невинно.
— Человек не должен быть добрым, я всегда говорю. Нет, нельзя быть добрым! В Чикаго я избавила Фердинанда от вшей, одела его и сделала человеком — он женился на этой отвратительной, усатой Сиди. Этих накормила, напоила, а они интересуются Хозелицем!
— Кто такой этот Хозелиц? — спросил отец, дрожа всем телом.
— Не знаю, папа. Я хотел у нее узнать.
— Кто? Разбойник. Убийца. Предатель отечества, — орала мадам Шейнер.
У отца начался приступ кашля.
— Не надо волноваться, Йошка! Не надо! — плакала мать. Отца уложили в одной из комнат на голый пол.
Я свернул свое пальто и положил ему под голову.
Мать вытирала платком покрытый потом лоб больного.
Обе сестры громко плакали.
Мадам Шейнер оставила нас одних.
Проискав больше часа, я наконец нашел хижину, в которой жил Абрам Хозелиц. Я застал его дома. Хижина состояла из одной комнаты, служившей также и кухней. Хозелиц был занят тем, что большими ножницами, предназначенными для стрижки овец, срезал лохматые черные волосы с головки семи-восьмилетнего мальчугана.
Когда я справлялся у прохожих о некоем Абраме Хозелице, все они называли его «Хозелиц Каланча» или просто «Каланча». Кличка эта была для него очень подходящей. Он был хотя и немного сутулым, по необычайно высоким и худым человеком. Одет он был наполовину как русин, наполовину как еврей. Носил лапти и штаны из дерюги, которые кончались немного ниже колен, оставляя открытыми голые худые волосатые ноги. Рубашки на нем не было, а расстегнутая куртка не закрывала его впалой груди. Этим своим одеянием он походил на русина. Но на голове у него была выцветшая светло-зеленая бархатная ермолка, и его узкое, длинное лицо обрамляла большая черная борода. По этому было видно, что он еврей. Его большие, умные, выразительные черные глаза с любопытством уставились на меня.
— Я привез вам привет, — начал я.
— Спасибо, — ответил Хозелиц и продолжал стричь мальчика.
— Вы даже не спрашиваете, от кого.
— Если вы хотите сказать, скажете и без расспросов. А если не хотите, то зачем же я буду спрашивать? Не больно? — обратился он к лохматому мальчику.
— Еще бы не больно, — ответил мальчик.
— Скажи отцу, пусть в другой раз посылает тебя стричься к тому, кто учился этому делу не на баранах.
— Если бы у моего отца были деньги на парикмахера, он не посылал бы меня к вам, — ответил мальчик.
— Привет вам от Эндре Кальмана, — сказал я. — Вы знаете его? Помните?
— Если он посылает мне привет, он, наверное, помнит меня. А если помнит, то, значит, и знает. А если он знает меня, то почему же мне не знать его? А вы, господин, кто будете? С кем имею честь разговаривать? Можешь идти, — сказал он мальчику.
Ребенок оставил нас одних.
Я назвал свою фамилию и сказал, что я сын нового кладовщика лесопилки.
— Куда вы торопитесь? — спросил меня Хозелиц, когда я замолчал.
— Я вовсе не тороплюсь. Я пришел, чтобы спросить вас: какая здесь в Пемете существует рабочая организация, где и как я мог бы включиться в нее?
— Почему вы спрашиваете именно меня?
— А кого мне спрашивать?
— На это я опять отвечу: почему вы об этом спрашиваете меня?
— Ладно. Поговорим серьезно.
— Что касается меня, я говорю серьезно, — сказал Хозелиц. — Самым серьезным образом могу сказать вам, что приличному господскому мальчику не стоит и не полагается с нами разговаривать.
Приключение в лесу
Рано утром я отправился с корзинкой в лес. Корзинку я взял, чтобы набрать малины. Как только последняя хижина деревни осталась за моей спиной, я очутился в настоящем девственном лесу. Ветвистые кроны толстых дубов бросали темную тень, только местами пропуская узкие лучи, освещавшие скромно прятавшиеся под деревьями красные, желтые и белые цветы. Сосны распространяли свежий аромат. От дерева к дереву тянулись вьющиеся растения, обнимая и душа дикие цветы, карликовые папоротники. Время от времени я должен был делать большие круги из-за густых зарослей орешника, кизила и шиповника. Дорог не было никаких, но направление я знал хорошо. За первые дни своего пребывания в Пемете я уже три раза ходил собирать малину.