— Нет, — сказал Иван Ефрейторов. — Парнишка останется здесь.
Он снова принялся сгибать прут, наращивая ребра своей ивовой корзины.
— Когда-нибудь он сам вырвется на свободу, — сказал Серб. — Думаешь, будет терпеть твои ефрейторские замашки? Не удивляйся, если он когда-нибудь сбежит.
— Ефрейторские замашки! — изумился Иван Ефрейторов. — Это ты мне говоришь?
Он все еще не смотрел на Серба. Сзади послышалось бренчанье медного ведерка. Он не обернулся, он знал, что это старик идет доить корову. Подоит и выльет, молоко сейчас не годится в пищу, сворачивается. За неделю оно очистится.
— Убежит, значит! Вот оно что! Посмотрим, как он сам думает!
Иван Ефрейторов выпрямился.
— Динко! Динко! — закричал он. — Давай сюда!
Никто не отозвался.
— Динко!
Он прошел вдоль дома, но на берегу никого не было. Вдали колыхался размытый маревом остров.
— Пусть парнишка придет, корову подоим, — сказал старик. — Подсобит. Одному мне с этой бешеной коровой не управиться.
— Она не бешеная, она молодая, — сказал Иван Ефрейторов и снова зашел во двор. — Динко! Динко!
Серб стоял спиной к нему, глядя на холм. Белое сияние его рубахи снова начало раздражать крестьянина.
— Врешь, — сказал он. — Не сбежит! Некуда ему убегать!
Мысль его пришла в движение — с быстротой кошачьего прыжка, — в голове загремел голос: «Лошадь! Лошадь! Скорее лошадь!» Почему эту лошадь, другую, другая быстрее! Да, да, другая быстрее! Так, без седла? Да седлать некогда, беги, вскакивай на нее на бегу, а этот никуда отсюда не денется. И обогни холм с другой стороны, чтобы перехватить мальчика. Мысль постепенно обрела стройность, заработала хотя и напряженно, но ровно, так же как ровен был стук лошадиных копыт. Озеро стало поворачивать направо и исчезло. Сейчас перед ним были только неровные глыбы холмов, которые подпрыгивали в лад лошадиному бегу и рвались к синему массиву Черказских гор. Иван Ефрейторов на скаку передвигал их, оставляя у себя за спиной. В одном месте дорога перед ним вытянулась в прямую линию, и он увидел впереди мальчика на велосипеде. Мальчик легко, без всякого усилия вертел педали. Крестьянин наклонился и почувствовал у своей щеки напряженную шею лошади. Теперь уже мальчишке от него не убежать! Н-но! Н-но!
В это время старик с ведерком в руке шел к сараю. Он держался за веревку так, как зрячий держится за свою мысль. Упустить веревку для него значило упустить верное направление. По приближению запаха он чувствовал приближение стойла. Перебирая веревку, он думал о том, что все святые и постники ели корешки, потому и стали святыми; один только святой Николай Чудотворец ел рыбьи кости. Старик носил имя Николая Чудотворца и всегда так себе и представлял, что святой питается одними рыбьими костями.