«Донгниб» — это независимость. «Восемь прав» — это требования национальной свободы и независимости Кореи.
Хо Дзян-хак вышел в этот день в сандалиях и в белой соломенной шляпе погреться теплым полуденным ветром. Была оттепель. Над улицами неслись курчавые тучи.
Попадавшиеся люди громко пели и обнимались. Старик сел на корточки возле ворот храма. Он отдыхал.
Через час он увидел бегущих. Большими прыжками спешили франтоватые мужчины в европейских костюмах, с тростями. За ними с визгом поспевали их женщины, шурша шелком, манерно выворачивая ноги. Потом улица опустела. Потом пробежало несколько студентов, кричавших: «Не бегите, не бегите, будем умирать без сопротивления… за свободу…» Потом опять улица была пуста.
Потом толпа мужчин и женщин, портовая голь, рабочие, грузчики; в руках у них были камни и палки. Потом улица опустела. Вслед бежавшим торопливо шли женщины с младенцами, привязанными за спиной.
Старик встал и пошел по улице.
Из-за угла загорланил рожок.
На велосипедах подкатил отряд японцев. Хо Дзян-хак остановился. Рядом с ним шла студентка-кореянка. За спиной ее был подвязан ребенок, размахивавший флажком, заливаясь мелким смехом. Мать глядела на японский отряд. Забыла о революционном флажке, оставшемся в руках у ребенка.
— Не давай детям игрушек взрослых.
Так сказал философ, но женщина его не поняла.
Жандарм спрыгнул с велосипеда, подбежал, длинным кортикам замахнулся на женщину и ребенка.
— Дурак! Не убивай детей, не ты будешь их рожать! — крикнул тогда старик.
Он был избит жандармами.
После корейского философа на допрос был вызван господин Сен, владелец судоремонтного завода в Кион-Сане.
— К сожалению, господин Сен, у нас имеются сведения о вашем не совсем доброжелательном отношении к доблестному офицерству.
— Что вы?! Вы знаете меня лично, господин следователь. Кто сказал это, господин Момосе?
(«Зачем я выгнал тогда капитана?.. Зачем я выгнал тогда капитана?.. Ходите в кинематографы… Это он мстит… В кинематографы, молодой человек …»)
— Ваш завод — это рассадник профсоюзов, анархизма, национализма, коммунизма и революции.
— Господин следователь, поверьте, — коммунисты мутят.
— Как же вы оправдываете это?
— Арестуйте их! Арестовывайте их как можно больше! Я вам даже дам список самых зловредных. Есть, например, Цой, который недавно уходил в Кентаи. Что он делал в Кентаи? Я дал ему в слепоте отпуск. Мой приказчик дал. Казните его — и дело с концом.
— Мы сами знаем, что нам делать, господин Сен.
В тот же вечер из заводского поселка были изъяты пятьдесят человек.
Увы, увы! К сожалению, кореец Цой скрылся неизвестно куда. Точнее, ему было отказано от места за болтовню о Кентаи два дня назад. Ему удалось поступить кочегаром на китайский пароход.
Теперь он плывет где-нибудь по Желтому морю.
На юг… На острова…
Удивительную тоску испытывает кочегар парохода «Чжу-и» в день полного туманов циклона, проходящего полосой по Тихому океану.
В руках его черная железная лопата. Огромный сквозняк уносится в люки. Из топок пышет горячий ветер, от которого сохнет кожа. В топках со свистом мечется красный огонь.
Машина грубо стучит. Из липких, стекающих каплями стен выходит разболтанный визг железа, опущенного в воду.
— А ну-ка, подавай угля, подавай угля!
Когда глядишь вверх, ты видишь холодную сырость и чувствуешь лестницу, винтом поднятую в темный колодец. Этот колодец качается в глазах вместе с пароходом, пляшущим на мертвой зыби.
В туман качка ужасна. Она сопровождается странной неподвижностью воздуха и безмолвием моря.
А ну-ка, бей лопатой! Вкопайся в уголь, пока не заболит внизу живот, пока не заколет бок.
Под топками стоит высокий куб с кипяченой водой. Выпей из кружки! Вода пахнет углем и жестью. Как называется гнутая железная палка, брошенная на угольный сор? Хватай ее, шуруй уголь в топках.
Огонь кидается в глаза. Глаза высыхают. Попробовал бы ты сейчас заплакать!
В истории капитана Аратоки как будто действуют два человека — так резко отличаются его слова и поступки до и после «апофеоза». Ни одно из свидетельств, имеющихся у вас о школьной и служебной жизни капитана, ничего не говорит о его особой любви к изречениям, о страсти к сочинительству или глубоких познаниях, доставивших ему впоследствии место военно-воздушного эксперта в Женеве.