Туров сел на мокрую траву, торопясь, чтобы не упустить из виду Алехина, снял туфли, привязал их к поясу, пошел босиком. Теперь всю свежесть этого не московского утра он ощущал босыми ногами. Парусиновые штаны от росы промокли до колен.
Справа от тропинки показался шалаш. В нем сидел старик, а у костра, на котором стоял закопченный чайник, возилась старуха с морщинистым лицом и выдавшимся вперед подбородком.
Дым костра обдал Алехина.
— Здравствуйте, старые.
— Здравствуй, отец родимый, — надтреснутым голосом заговорила старуха.
Внизу, у реки, трое мальчишек вылавливали в воде куски коры, срезанные вдоль ствола, и сдирали с ее внутренней, набухшей стороны белую лубяную тесьму. Скрученное жгутом мочало было развешано на кольях — от реки до самого шалаша. Весь берег был завален корой, она плавала и на воде большими плотами.
На минуту Алехин заколебался: захотелось сойти к берегу посмотреть, хорошо ли ребята сгоняют мочало, и пусть москвич один идет на выкатку и пишет в блокнот все, что вздумается. Но подошел, уже обувшись, Туров, и Алехин двинулся дальше по тропинке в сторону уже видневшегося поля выкатки.
Если бы спросить его, спокоен ли он, он бы не знал, что ответить. В конце концов его дело — от мая до ноября держать в чистоте фарватер реки. Плоты идут. Рыбаки тащат бредень. Бакенщик зажигает фонари. Землечерпалки сходят на Волгу. Шмаков рвет динамитом камень. «Чайка» плывет вверх по реке в понедельник, возвращается в устье в пятницу; в трюмах — хлеб, яблоки, спирт, льняное семя, — и ночью на всех пятидесяти перекатах лоцман проводит судно меж огней — красных с горного берега, зеленых с лугового. Прав Шмаков, дело маленькое — служба: топорик и якорь.
Он взбежал на пригорок, с которого открывалось поле, заваленное карчой. Это и была выкатка на Быстром Яру. Здесь было вынуто в навигацию сто сорок дубов. Гладкие, словно облизанные огнем, обугленные стволы лежали в беспорядке у берега до самой опушки леса. На песке, у реки, стоял «панкрашка» — врытый в землю станок, которым карчу выкатывали на берег. А по краям поля множество следов от костров — закоптелые камни, зола и головешки. Немало ночей здесь провели рабочие с парома и с ними Алехин. Запыхавшись, Туров взошел на бугорок.
— Вот, посмотрите, — сказал Алехин так, точно перед ним его квартира, разграбленная и разоренная. — Вот, посмотрите.
Туров оглядел поле. Медленно подошел он к ближайшему стволу, обросшему крапивой; несколько трещин прошло по его тусклой, лишенной ветвей поверхности, — он, видимо, пролежал здесь дольше других. Туров перешагнул через него и приблизился к следующему стволу.
«Вот он шагает», — подумал Алехин, и сердце его сжалось.
По краю поля он обошел выкатку и спустился к берегу.
Переходя от одного ствола к другому, Туров присаживался на корточки, щупал ладонью обломанные концы.
— Это не то. Вот оно, вот оно, — шептал он, и чувство, которого давно не испытывал, поднималось в нем, и он шагал от ствола к стволу.
Он работал сейчас. Один из стволов перевернул, побагровев от натуги; потом присел на нем, подсунув под себя ладони. То, что в Москве, в конторе, среди казенных бумажек, докладов, отчетов, представлялось ему чужим и докучным делом, лежало перед ним в тишине туманного утра на этой заброшенной реке. Да, это был черный дуб отличной консервации, по крайней мере трехсотлетнего режима.
Туман сходил с реки, одна за другой спадали его завесы, за которыми скрывалось солнечное утро. Там, у реки, среди нагроможденных в беспорядке черных стволов, металась по берегу взад и вперед нескладная фигура Алехина, — точно плотник из сказки, что-то разыскивая и не находя, бегал по своей гигантской плотницкой мастерской.
Мастер встал.
— Алексей Петрович! — крикнул он и пошел к нему навстречу.
Алехин остановился, недоверчиво поглядел на Турова, потом решительно заложил руки за спину и тоже пошел к нему.
Так они сходились, пробираясь между стволов, обходя корявые стопудовые комли в человеческий рост, прыгая с карчи на карчу.
И пока шли друг другу навстречу, Алехин от душевного смятения ни о чем не думал, а Туров думал о том, что должен сейчас осчастливить этого человека, и что-то похожее даже на зависть шевелилось в нем.
— Могу вас поздравить, — сказал Туров, когда они подошли друг к другу, — это настоящий черный дуб.
Он засмеялся, — захотелось еще раз поддразнить чудака, не сразу наградить его счастьем.
— Ну, не совсем, конечно.
— Черный, но не совсем? — переспросил Алехин.