— А детство будет у этих машин? — вдруг спросила Соня.
— У каких?
— У электронных. Я где-то читала, что скоро изобретут думающие машины. А будет у них детство?
— Не знаю.
— Вы все знаете.
И опять я не мог понять, всерьез ли она или дразнит. И странно было, что эта свободная, скучающая девушка мне ни на что не нужна, а чужая жена волнует. Я злился ужасно, а отчего — и сам не знал. Нет, все-таки догадывался.
За окнами смеркалось. Красная глина береговых обрывов становилась зеленовато-сизой. Холодной дымкой занавешивало дальние ярусы скалистых гор. А иногда и ближний, береговой ярус заслонял пограничник, гулявший по палубной дорожке за окном.
Когда долго сидишь в переполненном пассажирском салоне, в людском скопище, с тобой происходят непонятные вещи, нелюдимые берега подкрадываются вплотную к окнам салона и обступают тебя. И уже больше не отстают. И музыка — никому она не мешает… Я подумал о Соне: удивительно, как она иногда прозорлива в своей болтовне, — может быть, это и называется интуицией? Я вспомнил, как она сказала про погремушку. Вчера вечером я связался по телефону с Москвой: предупредить Шурку об отплытии. Было хорошо слышно за тысячи километров, даже лучше, чем бывает, когда звонишь домой из редакции. Вдруг что-то затарахтело, зашуршало в трубке, я не понял. А Шурка засмеялась в Москве и сказала: «Твой Алеха спит. А это я тебе погремушкой, чтобы ты нас не забывал…»
Я вздрогнул, очнулся. Я, кажется, сплю? В сумерках не я один — все уснули в салоне. Скрипнула пружинная дверь. Старик в кепке вошел и темной ладонью потер лицо.
В седьмом часу теплоход подошел к пристани, и пассажиры, соскучась по твердой земле, потянулись к сходням. Под вечер заметно посвежело, но мне не хотелось лишний раз заходить в каюту за плащом.
Ларьки на берегу были закрыты за поздним часом. Толпу пассажиров несло вдоль загородок на дальнюю полянку, там торговали шанежками, орехами и мальчишки водили на цепочке крупного медвежонка.
Облокотясь на поручни, Наталья Ивановна глядела на берег. Рядом с ней стояла Соня, рослая, в брюках и свитере с драконами. Увидев меня, она отошла и через минуту появилась с другой стороны, от кормы.
Только когда я направился к сходням, Соня догнала меня, заглянула в глаза — не сержусь ли?
— Идите сюда. Только, ради бога, — никому, никому… — быстро заговорила Соня. — Ужас не в том, что она беременна. Она не знает, как признаться мужу, она его любит.
— Поэтому он и должен покрыть чужой грех?
— Ой, тут все сложнее, гораздо сложнее. Когда женщина ищет выход и не может найти… — Соня была взволнована, куда девалась ее рассудительная выдержка. — Знаете, она меня сейчас к черту послала!
— Ну и правильно — идите. Что вы возитесь с этой историей? Не надоело?
— Все вы, мужчины, одинаковые, — подумав, проговорила Соня и ушла.
Вместе со старыми пассажирами на теплоход спешили незнакомые по виду инженеры, с чертежными рулонами. На сходнях я услышал их деловой разговор:
— У реки строим, а нет причалов. Машины ждут по многу часов у паромных переправ.
На палубной скамейке Наталья Ивановна занималась лесными орехами. Увидела меня — позвала.
— Старушкой стала: видите, как орехи щелкаю, — заговорила она оживленно, даже весело. — Берите!
Желание нравиться осеняло ее. Старинным чугунным молоточком она крушила орехи на спинке скамьи. И снова — со своим румяным лицом, круглотой движений и нелепо расставленными толстыми ногами — показалась мне она свежей и обаятельной, как бывает с полнеющими, но еще молодыми женщинами, когда они спохватятся и приведут себя в порядок.
— Расскажите что-нибудь, — попросила Наталья Ивановна.
Я насупился.
— Про что вам рассказать? Про то, как один старик вязал лыко, а потом взял да напился?
Наверно, она почувствовала мою перемену к ней, потому что спросила:
— Вам алкаш наболтал про меня?
— Вы Абрикосова так — алкаш?
— А кто же он? От стаканчика не оторвать. Нет, скажите, наболтал?
— Ничего не наболтал. Просто немножко взгрустнулось. По Москве, по жене, по дому. Ваш муж скучает, когда вас нет?
Вместо ответа она протянула мне горсть колотых орехов.
— Кто из вас на гитаре играет?
Она усмехнулась, как будто одобрив мою наблюдательность.