— Только и радости… «Утро туманное, утро седое». Мой Вася любит, когда я пою. Так и в затоне зимуем… Ни два, ни полтора, — добавила она без смысла. И вдруг, пристукнув по ореху, проговорила: — Детей бог не дал, вот и закладывает. Он сердится, что я вчера Фимочку не удержала. Будто бы жена Гарного мне назло увела ее с теплохода. Ведь на «Ракете» с ребенком жить негде, там совсем кают нету, одни дежурные койки. А я говорю Васе: нельзя так привязываться к чужому, правда?
— Правда.
— Я так не могу, — сказала Наталья Ивановна. — Я когда рожу своего, тогда и полюблю… Вы думаете, он одну Фимочку любит? Он всех любит. Он потому и квартиру Гарному уступил. Не верите? — спросила Наталья Ивановна. — Когда построили нам щитовой и стали его заселять, хоть мы и старшие по званию, а бездетные, а у того целая лесенка. — Она изобразила рукой ступеньки. — И Фимочка только народилась. Ну, кому квартиру дать? Придется повременить — мы детному уступили. Жили в ужасных условиях: за водой два километра ходить. Ну, а потом один капитан уехал на Каму, получили и мы квартиру, поменьше. Только зачем она нужна? Прихлопнем дверь — и к себе в каюту… Смотрите, это Горюн-камень!
Наталья Ивановна показывала рукой на обломок скалы, вроде бы омертвелый палец, согнутый в суставе. Он недоступно торчал в синеватых отрогах горы и вместе со всем хороводом скал медленно кружил, проплывал мимо, меняя свои очертания.
— Вы преданиям верите? Говорят, оттуда монах бросился, — сказала Наталья Ивановна. — Бога хотел испытать. Коль он есть, так спасет, не даст убиться.
— И что ж, убился?
Она не ответила, и трудно было понять, верит ли она преданию.
— И вы знаете, стал закладывать, — безо всякого перехода вернулась она к своему Васе. — Не было этого раньше. Говорит, сухость в горле появилась. И я измучилась ожиданием. К врачам ходили. Он-то сам знает, что не во мне дело. Уж о разводе подумывал. По-хорошему разойтись. — Я видел: глаза ее блестели от слез. — А флаги, глядите! Вон они! Ну, сюда глядите!
Вглядевшись, я различил флаги вокруг Горюн-камня. На диких кручах они казались чужими, городскими. Голубой с белым — вроде бы спортивный стяг «Динамо». И красный с желтым. И зеленый.
— Откуда они?
Сквозь слезы она улыбнулась моему неведению.
— В июле был слет альпинистов. Молодежь с монахом состязалась… Только вы, пожалуйста, не думайте — мой Вася хороший, лучше всех. Зовет вас к себе вечером… А вы женаты? Есть у вас дети?
Уже совсем стемнело. Я вошел в каюту, Абрикосова в каюте не было. Я приткнулся поближе к иллюминатору, задумался. То, что услышал от женщин, все ставило на место. Но сбивало с толку то, как Наталья Ивановна обожает мужа, даже возвеличивает.
Берег проходил близко — кустистый косогор, весь в каменных осыпях. Я проводил взглядом створный знак на берегу. Всего два дня назад, в Москве, я дежурил в ночной редакции и, как обычно, сквозь лупу выискивал в мокрых гранках газетной полосы последние опечатки. Теперь я тоже, как в лупу, глядел в иллюминатор, а створные знаки по берегам были похожи на корректорские.
Из раздумья вывел меня Абрикосов.
— Прошу за мной!
Не сразу понял я, что меня ведут в каюту Василия Фаддеевича, а то, может быть, и отказался бы. Там уже сидела Соня и радостно встретила меня, как своего. Рядом с ней жадно курил и пробовал гитару инженер.
Как всякий отболевший здоровяк, Абрикосов радовался жизни, свою фуражку повесил на гвоздь от гитары, молодцевато огляделся и выбрал место на кровати, поближе к горе подушек, да так уселся, что вытеснил с кровати хилого инженера.
Воеводин не заметил меня, когда я вошел, как будто даже не помнил нашей ссоры. Наталья Ивановна до краев налила в стакан Василию Фаддеевичу. Но он сидел, скрестив руки на груди, и не торопился пить, только следил глазами за Натальей Ивановной, как она прежде вина сама хмелела от душевного подъема.
Вдруг Воеводин насторожился и сказал:
— «Ракету» бы не прозевал Федюнин.
— Жди завтра на рассвете, — отозвался механик. — Они в кустах заночуют.
— Ты пей, пей, Вася, — упрашивала Наталья Ивановна, нарезая на его тарелке огурчики.
— Сон потеряю, — отозвался капитан, не вынимая рук из-под мышек.
— Выпьешь, ничего не станется. От вина сна не теряют. Жинку можно потерять от вина.
Абрикосов засмеялся. Фуражка упала с гвоздя ему на затылок, он поймал ее за спиной двумя руками, продолжая веселиться. Ему нравилось, как Наташа мужа угощает, и он только не мог сообразить, почему же капитан воздерживается.