— Куда ушла Оля? — спросила тетя Маша, когда Митя подошел к ней.
Она, видимо, ничего не заметила.
— Я поищу ее, — сказал Митя.
Какая-то гнусная игра, что-то увертливое затеялось вокруг Оли. В этот вечер, когда на перевале юности все вокруг словно захмелело от избытка чувств и когда все стали абсолютно добрые, по-братски доверчивые, подлость тоже приподняла голову. Она всегда, наверно, ищет такие минуты. Митя сейчас до темноты в глазах ненавидел Симпота и Казачка, только не знал, как за них приняться.
Оли нигде не было. Многие, как и Митя, сновали в толпе по комнатам, скользя взглядами по лицам, ища кого-то, просто передвигаясь с места на место в праздничном нетерпении или чтобы не скучать у стен. Там, в зале, у стен теснились те, кто не танцевал: мальчики, пренебрегавшие вальсами; девочки, ожидавшие приглашения; родители и учителя, много лет знавшие друг друга по школьным встречам. В дальнем углу зала шла игра, предложенная Гринькой. Он выкрикивал: «И тот, кто с песней по жизни шагает…» — и мальчики с удовольствием угадывали: «Эдик Мотылевич!» Он спрашивал: «О ком говорят: «Убери ноги?» — и все отвечали хором: «Чап длинноногий!»
Нет Оли, и там ее нет.
— Олю Кежун не видел? — спрашивал Митя то одного, то другого. — Олю Кежун не встречал?
Никто не встречал. В комнате с красной плюшевой мебелью погасили лампы-«попугаи», и теперь ни на что не похожи были их пестрые абажуры; прохлада шла от окон слабыми волнами. В коридорах играли в «ручеек», и Гринька мчался под сомкнутыми руками товарищей. Митя оглянулся — ведь он только что видел Гриньку в зале, там шла другая игра. Значит, он так долго бродит по комнатам? Странный вечер. Оля ушла… Почему-то не пришла Веточка, а ведь когда-то жизнь в школе была неотделима от старшей вожатой. Значит, время идет, время берет свое.
Настроение было вконец испорчено. Не зная, куда себя деть, он вспомнил, что на сцене осталась школьная бархатная скатерть, — пошел, убрал ее; заглянул на лестницу — взрослые начинали расходиться; той мамаши, которую высмеял Казачок, не было видно. По винтовой лесенке Митя спустился на кухню, где утром три мамы раскладывали по тарелкам закуски. Большая печь уже пуста и прибрана. Девушка в косынке, туго обтянувшей лоб, кухонным ножом крошит на железном листе в порошок сухой клюквенный кисель.
Митя узнал ее. В прошлом году она выступала на районной комсомольской конференции. Она была делегаткой от комсомольцев городских ресторанов и говорила о том, что они, комсомольцы, не щадя себя, восстанавливали город после немцев, а вот недавно, когда захотелось посмотреть алюминиевый завод, с их группы за экскурсовода запросили пятьдесят рублей. Она назвала эту сумму и ударила по трибуне кулаком, метнула соломенной косой за спину, так что зал загрохотал от аплодисментов. Когда кончилось заседание, Митя разговорился с ней, и она показалась ему умницей, куда там сравнить с ней Олиных подруг! До часу ночи они ходили по улицам, говорили о жизни. И с той поры не встречались ни разу.
А сейчас она растирала ножом клюквенный порошок, и халат был на ней не белоснежный, и вид не такой вдохновенный.
Она тоже узнала Бородина.
— Я угадала, что и ты там наверху сегодня. Поздравляю тебя, Бородин, с окончанием школы. Что, весело там?
Она показала рукой на потолок. Бородин не ответил.
— Ну, побывали на алюминиевом?
— Я теперь там учусь, наша школа на заводской территории. Я была не права тогда на конференции, это мы по-партизански бузотерили. Верно?
Митя поговорил с ней еще немного и вернулся в зал. Тетя Маша в толпе окликнула его. Вид у нее был обеспокоенный.
— Где Оля? — спросила она. — Что случилось?
— Я думаю, она ушла домой.
— Ушла?
Конечно, тетя не заметила ни заигрываний Симпота, ни Олиного побега. Митя не стал объяснять. Праздник для него кончился. Но какая-то упрямая сила вела его по комнатам. Искать Олю бесполезно: ее здесь нет, но ему хотелось ходить, искать, как будто можно найти.
Был тот час школьного бала, когда общие игры в зале интересуют только безмятежных простаков. Выпускники разбрелись по всему дому. На веранде Митя увидел десятиклассниц из пятой женской — Акимову и Кохичко. Он не подошел к ним. В шахматной комнате Чап в одиночку передвигал фигуры. Митя отворил еще одну дверь и оказался в полутьме. Здесь пахло гримировальными красками и пудрой. Этой комнатой, рядом со сценой, и следующей, освещенной, с полуприкрытой дверью, завладели какие-то спорщики. В дальней комнате голос Ирины Ситниковой звонко сшибался, как будто смеясь или плача, с вкрадчивым голосом Казачка, а тут, близко, в трех шагах от Мити, спорили о жизни его школьные товарищи.