— Он украл птенца.
— Никогда не думала, что ласточки такие храбрые.
— Смотри, он струсил! Определенно струсил!
Кот скрылся под верандой.
Вся эта сцена заняла не более минуты в жизни Мити и Оли. Они не успели выбраться из сада, подбежали к освободившейся скамье (Оля вытряхнула песок из туфель) и испытали удивительное состояние, которое посещает человека не каждый день: бегут, шумят толпы, на пляже не пройти, в городском саду все скамьи заняты, ты знаешь — мир огромен и тесен вокруг тебя, а ты в самом центре мира. И ты не один — вас двое. И это никогда не должно кончиться. Никогда!
Два морщинистых старика, из тех, что отдыхают в любом городском саду, вели беседу; они рассказывали друг другу, как кто из них выспался. Митя локтем толкнул Олю, сказал:
— Удивительно! Мне сейчас пришло в голову, что они родились еще в прошлом столетии. Правда, Оля? Они могли идти по улице и повстречать Льва Толстого.
— Во всяком случае они маленькие были.
— Ну что ж… Катили колесо по мостовой и набежали на Льва Толстого.
— Послушайте, вы Льва Толстого не встречали? — едва шевеля губами, спросила Оля.
Митя взглянул на электрические часы. Стрелки показывали половину четвертого.
— А будет когда-нибудь двухтысячный год? — спросил Митя.
— Конечно, будет.
— И старики придут в сад поболтать? Да?
— Это мы с тобой?
— Мы с тобой. И неужели мы тоже будем вспоминать о том, кто из нас выспался знатно?
— Ты расскажешь мне, как ты спал после выпускного вечера.
— Нет, Оленька, я расскажу тебе о другом.
И Митя рассказал Оле, какие мысли пришли ему в голову утром на телефонной станции.
Они вышли из сада. Разговор их, начавшийся со знатно поспавших стариков, касался и девушки, крошившей кисельный порошок, и института прикладного искусства, куда бы Оля могла пойти после школы, и знаменитой тимирязевской мысли о подлости компромиссов, высказанной им в глубокой старости. Оля вычитала эту мысль в журнале «Природа» и запомнила наизусть.
Так, разговаривая, наткнулись они у подъезда ресторана Дома инженера на толстяка Любезного, который в белом кителе, не жалея себя, стоял на самом солнцепеке.
— Так вот где можно поесть!
Оля смутилась: это уж слишком смело.
— Ну, зайдем же, зайдем, — твердил Митя. — Мы же здесь только что, ночью, пировали.
Любезный открыл перед ними стеклянную дверь.
— Давай клюквенного киселя попросим! — вспомнил Митя и подтолкнул Олю в дверь.
Они устали от купанья и прогулки. Настроение немного погасло. В пустынном, прохладном зале ресторана они погрузились в состояние, похожее на сон. Это, конечно, была не та комната с желтой обивкой, в которой ночью они пировали с учителями и родителями. Сейчас они сидели в полной тишине за ресторанным столом, накрытым накрахмаленной скатертью. Умолкнув, поглядывали друг на друга, точно издалека. Они не знали, что заказать. Любезный, как в сказке, оправдывал свою фамилию: мгновенно принес простоквашу, миндальное печенье, открыл бутылку нарзана и, все сделав, что надо, с минуту обмахивал салфеткой чистую скатерть. Он поглядел поверх очков — юноша просил принести два стакана киселя. «Денег нет, вот и жмутся», — по-своему истолковал он этот заказ и, вдруг наклонившись к Оле, сказал ей, показывая пальцем на стеклянную перегородку, отделявшую часть зала:
— Здесь ваш родственник. В случае чего можете одолжиться.
Как можно было забыть, что Фома Фомич свой человек в этом ресторане и что прийти сюда — все равно что к нему в гости! Оля в ужасе откинулась на спинку стула, чтобы ее не заметил Пантюхов. Он сидел почти рядом, только за стеклом.
Было то время дня, когда ресторан Дома инженера безлюден, и официант услужливо накрыл отдельный столик для Пантюхова за стеклянной перегородкой. Вдруг Оля устыдилась, что она такая трусиха, поставила локти на стол и стала работать ложечкой, больше не оглядываясь.
— Ты заметила, мы встречаем его всегда, когда неприятности, — сказал Митя, подождав, пока уйдет официант.
— Какие же у нас неприятности?
Митя не ответил.
— Кто с ним, не знаешь?
По тому, как она облизнула губы, Митя безошибочно угадал, до какой степени ей все это неприятно. Оле действительно вдруг показалось, что собеседник Фомы Фомича, может быть, и есть тот «ответственный товарищ», к которому она могла попасть в секретари по пантюховской протекции. Рослый мужчина с выхоленным горбоносым лицом с седыми висками методично разрушал раков, неторопливо обгладывая каждую клешнинку. А Пантюхов хвастливо рассказывал ему о своей удачной бильярдной партии: