— А тебе не кажется, Оля, что ты убедила Антониду Ивановну? — спросил он, глядя ей в глаза.
— Я тоже об этом подумала сейчас! — И Оля быстро переменила позу, облокотилась на руку. — Сразу стало как-то светлее! Да и что нам хныкать, право! Непозволительно, Митя! Нужно бороться за жизнь! Правда ведь?
— Правда! — воскликнул Митя и вскочил на ноги.
— Митька, кричи: «Да здравствует жизнь!..»
Именно этот жизнеутверждающий возглас услышала Марья Сергеевна, открывая ключом входную дверь своей обычно тихой квартиры.
Митя любил бывать в горкоме комсомола. Здесь, в его коридорах, отделах, не раз испытывал он то чувство, какое испытывает каждый подросток, когда впервые сознает, что в нем есть нужда уже как во взрослом человеке.
Здесь, в новом белокаменном здании, в правом крыле которого, в первых двух этажах, разместился четыре года назад комсомольский комитет города и райком Центрального района, не раз большая жизнь дохнула на Митю своей суровостью, не имеющей ничего сходного с беспечной ерундой детства. Сколько воспоминаний! Весенний паводок размыл перемычку на восстанавливаемой плотине — школьников-комсомольцев вызвали прямо с уроков. Под проливным дождем десять часов подряд Митя вместе со взрослыми таскал мешки, в которых воды было больше, чем песка; а потом сушились в коридоре горкома и пели песни вроде «Ой, туманы мои, растуманы» и тут же вповалку спали под окнами в ожидании нового аврала. А весной взялись обсаживать отстроенные улицы каштанами и акациями. Молодой полковник саперной службы собрал комсомольцев в кабинете секретаря горкома и при закрытых дверях вел осторожный разговор, как поступать, если наткнешься лопатой на металлическое тело, а между прочим рассказал, сколько взрывающихся штучек разного рода нашли саперы во дворе одного только городского квартала. А спустя год, когда заводские комсомольцы задумали снабдить школьные физические кабинеты приборами и наготовили пробные образцы, сюда для налаживания знакомства с этими слесарями и токарями вызвали из школы Бородина и Чапа.
Но сегодня Митя не вошел в знакомый коридор, остался на улице. Оля с утра побежала в тот дом, где раньше жила с мамой, — там у нее много знакомых семей, отправляющих свою детвору в пионерский лагерь, и Оля заранее должна навестить их, кое о чем договориться. А ведь в горкоме комсомола она бывала не часто, и для нее вызов в горком событие. И, зная это, Митя дожидался ее.
Когда она ровно без пяти минут пять подошла к горкому, Митя находился в состоянии смятения и тревоги, близком к отчаянию. Оля не сразу узнала Митю в толпе ребят у фонтана.
— Я тебе дам! — погрозил он ей кулаком.
В кабинет Белкина вошли они вместе.
Толстяк Степа Мячкин сидел у стола на ручке секретарского кресла и названивал по телефону. Митя был знаком с Мячкиным — тот кончил Митину школу двумя годами раньше, и Мите были известны все его служебные передвижения — он успел поработать киномехаником в институте, библиотекарем в поселке, электриком в цехе. Он похудел, но привычки, жесты, даже улыбка остались прежние. Митя помнил, каким он приехал, толстячок из Ахтырки, с матерью к дяде — экскаваторщику в известняковых карьерах. Когда Митя и Оля вошли в кабинет, веснушки на мячкинском лице разбежались: он улыбнулся. Митя подошел к нему и сказал: «Ты не забыл?», напоминая про недавний разговор о том, что Митя и Оля хотели бы вместе в лагерь строителей. И тут Мячкин вдруг опомнился, посуровел, то есть собрал все свои веснушки, и официальным жестом показал на подоконник — приглашение сесть, так как стульев не хватало.
Оля пробралась к подоконнику. Митя не спеша за ней. Мячкин по телефону советовался с заводскими комитетами. Видно было, что он поднаторел в таких делах, как подбор кадров, укомплектование лагерей, и что это его любимое занятие. Он, видимо, немножко хвастался памятью на имена: всех помнил!
— Как же, помню! — кричал он кому-то в трубку. — Прошлую осень мы эту дивчину часами премировали. Только она обиделась: часы, видишь ли, мужские.
Митя и Оля переглянулись. Все настраивало на веселый лад — такая листва акации, свежая и сочная, сквозная за окном! Солнце в комнате запалило огнем бронзовые фигурные часы на высокой стойке дивана над тесно сидящими юношами и девушками, подожгло всю пыль на красном сукне стола, как будто бронзовой дымкой дымились лиловые чернильные пятна.
Так же, как когда-то в старой квартире, Ольга сидела рядом с Митей на подоконнике. И вспыхнувшие волоски ее каштановой маковки, и шум южного дня за окном какой-то удивительно прозрачный… И вдруг как-то по-новому, по-грустному мелькнула мысль: а ведь школа окончена.