— Да, она быть здесь недавно, вместе с Шиббю, но они уйти… потому что моя жена умирать!
— Вот как, — сказал судья. — Очень жаль… Но… но с Ливой Бергхаммер что-то случилось, мы ее разыскиваем, у нее, по-видимому, ум помутился. Не заметили ли вы в ней чего-нибудь странного? Чего она от вас хотела?
— Просить свое старое место, — ответил Опперман. — И получить его, Лива ведь работящая, разумная человек!.. Нет, ничего странного не заметить. Да, она ушла с Шиббю! О, не стоит. Надеяться, она… Вы… До свидания!
Опперман оставил трубку на столе. Проклятие, голос у него так дрожал, но ведь это не удивительно, когда жена…
Он сделал глоток из бутылки с ликером. Потом осторожно лег на диван. Действовать надо быстро. Лива всхлипнула и потянулась во сне.
— Дорогая, дорогая, — тихо сказал он. — Ты у меня… Я люблю тебя… Я люблю тебя!..
Вздохнув, она улеглась поудобнее в его объятиях и прошептала:
— Вот так… так…
Голова у Оппермана кружилась. Огненные мухи носились в воздухе.
— Ну! — прошептал он. — Теперь ты надо уходить, Лива! Слышишь! Вставать!
Он вскочил с дивана и засвистал какую-то мелодию, быстро обдумывая положение. Скорее! Скорее! Ее нужно одеть как следует и выдворить отсюда через заднюю дверь в подвале.
— Ну будь же умница! Вот так! Рюмочка ликер! Ах! Тихо же, ты!
Лива смеялась громко и беззаботно. Слава богу, она еще не в своем уме.
— Знаешь что, — сказала она. — Я сатана. Да, честно говоря, я почти в этом уверена. — И снова клохчущий смех. — И ты сатана, Пьёлле, да? И ты, Симон… Ах, перестань притворяться, я же знаю, какие вы все, ведь вы теперь все женаты на мне, вы от этого не отвертитесь. Что скажут люди, когда узнают? Все эти мудрые девы! Нет. Оставь меня в покое… Я же могу лежать в своей постели, если хочу, Магдалена! Или нам снова нужно идти в город?
— Да, — подхватил Опперман, — мы нужно город! Пойдем!
Опперман вспотел. Его чуть не до слез разозлили туфли Ливы, пара дешевых грубых туфель, которые явно были ей малы. Новые туфли. Дешевое позолоченное дерьмо от Масы Хансен, купленное через Спэржена Ольсена, который теперь тоже ударился в спекуляцию обувью.
— Надевай их сама! — грубо сказал он, шлепая Ливу свободной рукой по голени.
— У тебя осталось еще дягилевое вино, Магдалена? — спросила Лива.
— Заткнись! — Опперман не мог найти бутылку в темноте, рюмка упала на пол, разбилась. Жужжала на столе телефонная трубка. Лива зевнула и потянулась:
— А-а! — Но вдруг поднялась, как будто твердо решив уйти.
Опперман с облегчением вздохнул. Принес ее пальто. Теперь в подвал, в бомбоубежище, и вон!..
Лива внезапно запела:
Опперман крепко стиснул ей руки:
— Замолчать!
— Ах, эти лестницы… эти лестницы! — смеялась Лива, высоко поднимая ноги, как будто все еще спускалась вниз, хотя уже шла по гладкому полу бомбоубежища.
Они стояли у выходной двери.
— Теперь тихо, — умолял Опперман.
— Теперь тихо! — шепотом повторила Лива и, смеясь, дернула его за рукав.
Опперман приоткрыл дверь и выглянул наружу. Мимо шли два солдата, они пели, перебивая друг друга, и явно были навеселе.
Лучше подождать, когда они пройдут. Вот так.
— Теперь? — с волнением спросила Лива.
— Да, Лива, теперь! — Он подтолкнул ее в спину. Она немного нагнулась, прикусив нижнюю губу, пошла крадущимися шагами и исчезла из виду.
А что теперь? Она вдруг почувствовала себя такой одинокой.
— Симон! — позвала она. — Симон! — Никакого ответа. Она побежала. Кто-то бежал за ней. Она громко закричала, но в ту же минуту кто-то взял ее за плечо. Это был он. — Слава богу! — сказала она, задыхаясь, и ослабев, и смеясь от радости. — Слава богу, Симон! Я знала, что ты придешь! У тебя мой светильник?
С глубоким вздохом облегчения она прижалась к руке Большого Магнуса. У полицейского вырвалось жалостное восклицание. Он скоро понял, что говорить с ней бессмысленно, ваял ее за руку и повел к судье.
— У меня нет светильника, — пожаловалась Лива.
— Эхо ничего, — утешал ее полицейский. — Пустяки, Лива, пустяки. Ведь луна светит.
Дверь в приемную судьи была открыта. Оттуда доносились крики, возмущенные голоса.
— Ужасно! Ужасно! По-моему, они его распинают.
— Что? Но это же невозможно!
Портной Тёрнкруна повторил задыхающимся голосом:
— Распинают, говорю я, распинают. — Портной был совершенно вне себя, рвал на себе воротник: — Ужасно!