Орфей любил бывать в башенке у дяди Корнелиуса и оттуда смотреть в окно. Это было все равно как летать, ведь мало того, что Бастилия сама была высокая, она еще стояла на уступе скалы. Из окна открывался вид на море и на Овчинный Островок с его извилистыми переулками, тесными садиками и скопищем крыш, иные из которых были покрыты дерном и населены курами.
Овчинный Островок, представлявший собою, кстати, не островок, а длинный скалистый мыс, был древнейшей частью города, и здесь жили старик Боман, Оле Брэнди и Король Крабов, а также множество других чудных людей. Например, Понтус Розописец, окна которого были расписаны пышными розами и лилиями, а на двери была витрина с яркими картинками, изображавшими девиц и дам. Или же Ура с Большого Камня, гадалка, которой весь город втайне побаивался и которую никакими силами нельзя было выдворить из ее ветхого домишка на Каменной Горке, хотя он почти уже висел в воздухе и в один прекрасный день действительно обрушился в пропасть. Или три девицы Скиббю, которые держали самую крохотную в мире модную лавчонку и все три были как скелеты. Здесь находился также старый трактир Ольсена «Добрая утица», где останавливался, будучи юным принцем, король Фредерик VII, а немного дальше к концу мыса — гостиница побольше, под названием «Дельфин», которая тоже не могла похвастать доброй славой.
На самой южной оконечности Овчинного Островка были расположены Большой пакгауз и другие допотопные здания и постройки, оставшиеся со времен датской торговой монополии. Теперь они находились во владении «Себастиана Хансена и сына» и использовались под складские помещения для лесоматериалов, соли и угля.
При жизни Старого Бастиана Бастилия была еще роскошным домом, но по мере того, как город рос, Овчинный Островок все более превращался в удивительно обветшалое и захудалое место, откуда порядочные люди переселялись. Плотная застройка была нездоровой и грозила пожарами, сырые подвалы изобиловали крысами, Овчинный Островок свое отжил: новые городские кварталы с просторными домами и садами оттеснили его на задний план.
В самом большом помещении, где у Сунхольма было фотоателье и над окнами, выходившими во двор, был стеклянный навес, Мориц и Элиана устроили гостиную, но скудные пожитки с Тинистой Ямы не заняли почти никакого места в огромной комнате. Здесь была гулкая пустота и пронизывающий холод, а за окнами шумел и бурлил по-зимнему бледный залив, где черные корабли стояли на якоре, расснащенные, ротозеющие, и все кренились туда и сюда в своей безысходной качке.
Одно было хорошо в бывшем фотоателье: оно великолепно подходило для музыки. Мориц не замедлил это обнаружить, и в первую же зиму здесь было разучено немало новых вещей, частью для струнного квартета, частью для струнных и духовых и даже кое-что для бомановского хора.
Струнный квартет, который иногда расширялся до квинтета, а в одном случае разросся до восьми человек (Менуэт из Октета Шуберта), был, как и хор, детищем старого Каспара Бомана. В то время в состав его входили Мориц, игравший первую скрипку, Сириус — вторая скрипка, магистр Мортенсен — альт и Корнелиус Младший — виолончель. Чаще всего старый учитель музыки сам присутствовал и руководил исполнением. Слушателями были, помимо соседей по дому, друзья и знакомые музыкантов, которые приходили и уходили, когда им вздумается: Оле Брэнди, одноногий Оливариус Парусник, Понтус Розописец, учитель танцев Линненсков, иногда также кузнец Янниксен и малярный мастер Мак Бетт, а в исключительных случаях — граф Оллендорф и судья Поммеренке, оба большие ценители музыки.
Орфей наслаждался этими вечерами. Он сидел в углу и блаженствовал. Голландская печь пылала красным огнем, большая жестяная лампа под потолком отбрасывала красноватый свет, музыканты сидели раскрасневшиеся, и сама музыка будто приобретала красноватый оттенок. Фотограф Сунхольм при этом улетучивался, словно его никогда и не было. Старик Боман суетился, давая указания и горячась, или же сидел и благоговел, но слушал, поглаживая маленькими жилистыми руками острую седую бородку. Порою лицо его озаряла особенная счастливая улыбка, и тогда он, несмотря на бородку и морщины, делался похож на мальчишку — на смущенного мальчишку в гостях на дне рождения. Вообще было что-то детское в этих забавлявшихся мужчинах, особенно когда вещь была нм уже достаточно знакома и начинала получаться сама собой. Они сидели с обмякшим лицом, с затуманенным взором, внимая в смиренном самозабвении. Строгий и подозрительный магистр Мортенсен был, казалось, сама доброта. Корнелиус делался бледный и потный от движения, нижняя челюсть у него еще более выпячивалась, а волосы прядями свисали на лоб и на пенсне. Сириус, склонив голову набок, ласкал и нежил свою скрипку. Он был, к слову сказать, всего лишь посредственным скрипачом, и ему нередко приходилось выслушивать нетерпеливые замечания остальных музыкантов.