Он обернулся к супругам Ниллегор и сказал глухим покаянным голосом:
— Да, я намеренно упоминаю о том, что ходил сюда молодым, ибо я решил воспользоваться этой возможностью, чтобы еще раз просить Уру Антониуссен ответить на вопрос, который для меня чем дальше, тем больше приобретает чрезвычайную важность, и мне хотелось, дорогие друзья, чтобы вы присутствовали в качестве свидетелей.
Он протер очки платком и снова водрузил их на толстый нос.
— Да пребудем в снисхождении друг к другу, — продолжал он чуть хрипловато, — пребудем в любви. Не распри жажду, а примирения и возвышения души. Не за тем я пришел, Ура, чтобы укорять тебя за молодые годы, проведенные во грехе и блуде. И я вправе прийти к тебе. Ура, со своей нуждой, ибо тем самым выдаю с головой и себя. Не правда ли? Я себя не щажу.
Анкерсен склонил голову на бычьей шее и сказал голосом, исполненным рвущегося наружу покаяния:
— Я сам был среди тех, кто вместе с тобою ступил на постыдную стезю греха. Хоть это и было со мной всего два раза! — Он медленно снял с себя очки. В глазах его боролись слезы и смех. — Во хмелю то было. Во хмелю! И как же это мучило меня, денно и нощно, долгие годы!
С перекошенным лицом Анкерсен повернулся к фру Ниллегор и не глядя ткнул указательным пальцем в сторону Уры:
— Вот почему я так часто ее посещал, тайком, один! Но она не желала ответить на мой вопрос и тем самым облегчить мою истомленную страданием совесть.
И тут Анкерсен со стоном повернулся к самой Уре:
— Ибо, Ура, я ли являюсь отцом твоего несчастного пропавшего сына Матте-Гока или не я, любая правда легче для меня нестерпимо тяжкого бремени неизвестности.
Анкерсен слегка отдышался. Он снова нацепил на нос очки, и на лице его появилось деловое выражение.
— Поэтому я решил сегодня полностью довериться своим друзьям Ниллегорам и привел их с собой, чтобы взять в свидетели, когда я снова и в последний раз задам тебе этот вопрос, Ура Антониуссен: во имя господа, я ли являюсь отцом твоего несчастного ребенка, зачатого в черном грехе и, быть может, уже погибшего?
В уголках глаз управляющего сберегательной кассой проступила вдруг чудная хитреца, а в усах — почти неприметная улыбка.
— Тебе не обязательно отвечать, Ура, я охотно избавлю тебя от этой необходимости. Ибо если ты будешь и дальше хранить молчание, Ура, то на этот раз я сочту его за утвердительный ответ. И я призову в свидетели не только этих двоих благочестивых христиан, но и самого Всевышнего! Теперь ты поняла меня, Ура?
Фру Ниллегор поспешно достала носовой платок и отерла себе нос и глаза. Муж ее в дверях стыдливо отвернулся.
Ура молчала. Она высоко закинула голову и приподняла брови, но глаза ее были закрыты, а вокруг рта играла упрямая усмешка.
Прошло минуты две. Анкерсен взглянул на свои часы. Из груди его вырывалось тяжелое, хриплое дыхание. Наконец он отверз уста и тихим голосом сказал:
— Помолимся!
Он сделал нетерпеливое движение разведенными, как для объятий, руками в сторону супругов Ниллегор, и они все трое опустились на колени у кухонной скамьи. Ура по-прежнему стояла выпрямившись на своем месте. Молитва Анкерсена вылилась в суровое самобичевание, он взывал к милости господней и дрожащим голосом давал торжественную клятву сделать все, что только в человеческих силах, чтобы разыскать блудного сына, несчастного Матиаса Георга Антониуссена, и открыть ему благодать спасительной веры.
Фру Ниллегор очень растрогалась, по ее спине видно было, что она всхлипывает.
Наконец молитва была окончена, Анкерсен с трудом поднялся на ноги, толстая нижняя губа его отвисла, а густые, с волчьей проседью волосы космами упали ему на лоб. Блуждающим взглядом он отыскал Уру и, усевшись опять на скамью, сказал:
— А теперь, Ура… Теперь еще одно дело. Видишь ли, у нас есть к тебе чисто практическое предложение: Христианское общество трезвости «Идун» может приобрести домик покойной Марии Гладильщицы, что у речки, и мы предоставим его тебе, если ты согласна туда переехать.
Он добавил, между тем как голос его с каждым словом звучал все строже и тверже:
— Да, ибо наш Комитет призрения старается где может помочь людям. Городская управа — она ничего не имеет против, чтобы граждане ютились в опасных для жизни строениях, ей все равно, ей вообще все безразлично! А уж церковь! Ведь пастор Линнеман, наверно, за все время ни разу тебя не посетил? А, Ура, ведь верно? Когда твой отец, старик Антониус, на семьдесят девятом году жизни свалился со скалы и чуть не погиб в волнах… и тут ведь священник о вас не побеспокоился, правда? Да что там, он не потрудился даже прийти соборовать старика, когда тот преставился в возрасте девяноста двух лет! Мы же, Ура, мы стараемся помочь людям. Мы делаем все, что можем. И не гордыня движет нами, Ура, а покаяние, вера, справедливость! Ты слышишь меня?