— Ой! — сказала она вдруг. — Отец уже пляшет!
Сириус подошел к окну. Кузнец и вправду пустился в пляс. Здоровенный детина дико и неуклюже подпрыгивал, вертелся на месте, размахивал громадными ручищами, топал и ревел. Это был знаменитый одиночный танец кузнеца — Сириусу он был хорошо знаком по веселым вечерам в «Дельфине», — своеобразная демонстрация силы и мощи, потребность в которой неизменно возникала у Янниксена на определенной стадии опьянения. Учитель танцев сидел и колотил одной пустой бутылкой о другую, что должно было изображать музыку. Но что это? Кузнец наклоняется к Линненскову, поднимает его на воздух, раскачивает на руках, как грудного младенца, и… швыряет в один из разросшихся смородиновых кустов.
— О господи! — воскликнул Сириус. — Они же все кусты переломают!
— Кузнец — он такой, — деловито сообщил могильщиков Петер. — Он, как напьется, все перекорежит.
— Ой, вон мама идет! — крикнула Юлия и закусила себе пальцы.
Сириус вздохнул. И в самом деле, в поле зрения появилась фру Янниксен. Она была крупная и чернявая, как муж, круглые глаза ее выражали мрачную решимость и целеустремленность.
— А ну-ка, Юлия, — строго сказал Сириус, — хватит тебе смотреть, садись и занимайся делом!
Сириус и сам отошел от окна и стал за кафедру, которой служила ему оклеенная обоями крышка упаковочного ящика. Юлия сидела и сконфуженно хихикала. В лавке послышались голоса, и Сириусу пришлось выйти. Когда он вернулся, дети, разумеется, стояли у окна. Юлия заливалась слезами.
— Сейчас же по местам! — скомандовал Сириус. Но дети и не думали выполнять приказ.
— Она убила кузнеца насмерть, — глуховатым голосом сообщил могильщиков Петер.
— Что-что? — взволновался Сириус.
Да нет, слава богу, это было не так. Правда, кузнец опрокинулся навзничь на цветочную клумбу. Но он был жив, он лежал и тихонько подвывал не то от боли, не то от радости, а может, просто оттого, что был пьян. Жена его пыталась извлечь учителя танцев из густого переплетения красных цветочных гроздьев и круглых невинных листочков смородины. У Линпенскова было на лице несколько ссадин и кровоточащая трещина в уголке рта.
— Нет, это уж слишком, честное слово! — сказал Сириус, сокрушенно прищелкивая языком. Он стоял, прижимая к себе толстуху Юлию и поглаживая ее по щеке своей худой рукой. — Ну, перестань же реветь, слышишь, слезами горю не поможешь!
Немного погодя он был уже в саду. Кузнец по-прежнему лежал и мычал. Линненсков тоже жалобно постанывал. В его одежде и волосах запутались смородиновые цветы, с усов капала кровь, срывающимся, будто покаянным голосом он напевал:
Фру Янниксен подошла и влажной тряпкой вытерла ему лицо. Сириус взял его под руку и повел домой.
Дом Линненскова был, как всегда, полон женщин, у него было семь дочерей, но, кроме них, здесь находились девицы Скиббю и другие дамы, на столе стояли золоченые чашки, похоже, общество собралось на шоколад. Линненсков цеплялся за Сириуса и тянул его за собой, но дамы пришли в совершенное неистовство, с негодующим и оскорбленным видом они накинулись на бедного Сириуса, дескать, сам пьянчуга да еще и других вводит в соблазн, и все его попытки оправдаться были безжалостно отметены. Маленький учитель танцев вопреки сопротивлению исчез в ворохе юбок и рукавов с пуфами, и дверь демонстративно захлопнулась.
Сириус отпустил детей домой. Мальчишки тотчас бросились наутек, а Юлия осталась, она уже не плакала, но продолжала судорожно всхлипывать.
— Тебе не хочется домой, да? — участливо спросил Сириус. — Ну-ну, сядь, посиди здесь, пока Мак Бетт не вернется.
Сам он расположился за своей кафедрой. Он достал карандаш и стал сочинять стихи. Время от времени он вставал, прохаживался по комнате и заглядывал в лавку. Стихи эти давно уже смутно вырисовывались у него в голове. А теперь вдруг вылились сами собой. Стихи о свежей листве, россыпях цветов и сиянии солнца, о весне, которая будто чудом срывает с души обветшалые покровы скорбей и тревог и готовит ей живительное омовение. Странно, что таким стихам суждено было родиться в сумятице этого дня.
Юлия сидела и смотрела на него с потерянным видом. Мак Бетт вернулся и, чертыхаясь, расхаживал по лавке. Сириус закончил свое стихотворение. Он взял Юлию за руку. Они отправились в Бастилию. Придя к Элиане, Сириус проникновенным голосом сказал:
— Надо нам приласкать эту девочку, голова у нее варит плоховато, но сердце доброе, а дома ей, сама знаешь, не очень-то приятно.