— Не одобрят? Вы говорите, не одобрят, несчастный? Вы что же, боитесь их неодобрения? Вы? Священник? Пастырь?
Он отвернулся и горестно завыл.
Священнику сделалось нехорошо. Вся эта история начинала действовать ему на нервы. Да что это, сумасшедший какой-нибудь, что ли? Он слегка раздраженно сделал знак уйти своей жене, с изумленным видом показавшейся в дверях кабинета.
— Нет, разумеется, я не боюсь, господин Анкерсен, — ответил он ледяным тоном, — тем более что я бы наверняка сумел защититься и в чисто физическом смысле тоже. Но как я уже сказал…
— Да, вы молоды и сильны, — прервал его Анкерсен и на мгновение совсем сник, опустившись на стул. — Вы молоды и сильны. Я же всего лишь старый беззащитный человек. Но я никогда ничего не боюсь. Да-да, ни чуточки! Единственная слабость, совершенно незнакомая мне, — это страх!
Анкерсен снова тоненько заверещал умоляющим дискантом:
— Не бросайте меня одного, слышите? Я так в вас поверил! Пожалуйста! Идемте со мной! Помогите мне! Я верю в вас, молодой пастор Фруэлунд, я возлагаю на вас свои надежды! Вы сильны, энергичны; в вас есть жар веры!
— Одну минуточку, — сказал священник. Он пошел в другую комнату и позвонил дьякону, старшему учителю Берентсену. Как же, Берентсен прекрасно знает управляющего Анкерсена. Почтенный человек. Выдающийся человек. Отличный администратор и финансист, много и бескорыстно трудится на ниве христианского движения трезвости. Пламенная душа!
Священник вернулся обратно. Лоб у него покраснел.
— Ну хорошо, идемте, — сказал он.
Анкерсен от радости стал само смирение, он молча потерся плечом о пастора, онемев от избытка благодарности.
Прошло некоторое время, прежде чем веселившиеся в подвале Бастилии люди поняли, кто перед ними находится. Оле Брэнди налил две рюмки водки и подставил одну из них Анкерсену, который вкрадчиво кивнул, а Черная Мира танцующим шагом с обворожительной улыбкой приблизилась к священнику. «Изумительно красиво сложена», — отметил про себя пастор Фруэлунд и опасливо передвинулся поближе к Анкерсену. Обстановка была нестерпимая. Управляющий сберегательной кассой уселся и вертел рюмку с водкой, как будто предвкушая и оттягивая удовольствие. Но вдруг он вскочил и стал с завыванием выкрикивать:
— Ах вы безумцы! Горе вам, горе, порождения ехиднины! Вам бы справить тихий благодарственный праздник — ведь человек ни за что ни про что возвращен обратно в сию проклятую юдоль печали… Лазарь, ничем того не заслуживший, воскрешен из мертвых… а вы превратили этот праздник в бал сатаны! Одумайтесь, покуда еще не поздно! Поворотите назад, ослепленные души, покуда не засосала вас с головой бездонная трясина погибели!
Пастор Фруэлунд пристыженно отвернулся. Он не привык к такому низкопробному тону, который знаком был ему лишь по тупоумным уличным сборищам Армии спасения в больших городах. Впрочем, выкрики Анкерсена скоро потонули в общем гуле голосов и пении.
Но тут священник неожиданно получил ощутимый толчок в бок. С быстротой молнии он оглянулся, готовый к самому худшему, и встретил озлобленный взгляд Анкерсена. Глаза управляющего были налиты кровью, он бешено взревел:
— А вы ни слова? Стоите здесь и… молча соглашаетесь, да? Не оказываете мне никакой поддержки в борьбе, которую я веду у вас на глазах?
Священник чувствовал, как в нем закипают ярость и стыд. Ему стоило немалых усилий сдержаться, чтобы не задать этому болвану и наглецу вполне заслуженную головомойку. Бесстыжий тип! Многие из стоявших вокруг от души хохотали над этой сценой. И вдруг сам Анкерсен тоже разразился зычным презрительным хохотом.
Пастор Фруэлунд с искаженным лицом проложил себе дорогу к выходу. В дверях он остановился.
— Анкерсен! — строго позвал он.
Но Анкерсен затерялся среди других, его нигде не было видно… ага, вон он, стоит на коленях перед нотным пюпитром и… бормочет молитву! Вокруг собралась толпа слушателей. Багровый нос его блестит от пота или от слез, ноздри раздуваются.
Пастор с омерзением отвернулся. Он вышел в прихожую. Но удобно ли ему уйти домой, бросив этого сумасшедшего одного? Из комнаты донеслось псалмопение. Псалмопение! Это был один из тех псалмов, которые пастор Фруэлунд сам выбрал для церковного концерта, столь прискорбно расстроившегося. «Всякое дыхание да славит господа!»
Он открыл дверь и крикнул повелительным металлическим голосом:
— Управляющий Анкерсен!
Но Анкерсен и ухом не повел. Он стоял, широкий и приземистый, с невидящим взглядом из-под очков, и самозабвенно пел вместе со всеми последний куплет псалма.