Священник пришел в замешательство. В голове его промелькнула мысль, что Анкерсен, быть может, в чем-то прав и вот… одержал победу. Ведь все собравшиеся дружно участвуют в этом псалмопении. Что же это за фокус-покус?
Когда псалом был допет до конца, пастор разом решился и вошел в комнату. Анкерсен заметил его и устремился навстречу. Лицо управляющего перекосила гримаса боли и ярости, он со стоном обрушил на священника бичующую речь:
— А вы сбежали! Попросту взяли и сбежали! Вы, кому надлежало поднять на них свой духовный меч, поразить их громом своих речей, этих злосчастных овец! Вы, кому надлежало вернуть этих заблудших обратно в загон! Вы сбежали, как жалкий трус… испугавшись за свою… за свою красивую шкуру!
Анкерсен вдруг захохотал во все горло, потом так же внезапно умолк, подошел к священнику, плюнул ему изо всей силы в лицо и прорычал:
— Я плюю на тебя! Ты не друг мне, ты мне враг! Убирайся отсюда, левит, фарисей!
Пастор сжал губы и вышел вон. Он был очень бледен.
Стоя в дверях, Анкерсен с угрозой потрясал ему вслед поднятыми вверх кулаками:
— И не смей больше попадаться на моем пути, пес лицемерный!
В лирическом творчестве Сириуса Исаксена так называемые стихи о Леоноре занимают значительное место, выделяясь особой красотой. Это, по выражению доктора Матраса, «любовные стихи, исполненные такой неземной чистоты и просветленности, что порою заставляют вспомнить чуть ли не самого Шелли».
В литературных кругах долгое время полагали, что Леонора, вокруг которой вращаются стихи, была чисто абстрактным образом, чем-то вроде «музы поэта», но позднейшие исследования показали, что такое предположение было ошибочным, ибо Леонора этих стихов существовала в действительности. То была Леонора Мария Поммеренке, дочь судьи, а позднее члена судейской коллегии Иба Торласиуса Поммеренке и его супруги Элисабет, урожденной Палудан-Мюллер.
Об отношении поэта к этой женщине и будет здесь рассказано подробнее.
В школьных делах Сириусу сопутствовала удача. За полтора года существования школы прибавилось тринадцать новых учеников. Трое из старых выбыли: Петер и Орфей поступили в приходскую школу, а дочь кузнеца Юлия стала взрослой девушкой.
Однако Юлия не совсем рассталась со школой, она получила место у Мак Бетта в багетной лавке и заодно поддерживала порядок в классной комнате. Устроил это Сириус, ему было жаль большую бестолковую девчонку, дома ей, должно быть, несладко, к тому же к ней, кажется, начали приставать всякие шалопаи, у которых едва ли что хорошее на уме. Юлия со своей стороны платила бывшему учителю преданностью, которую никогда не упускала случая выказать, у Сириуса даже было подозрение, что она, пожалуй, в него влюблена на собственный тихий и глуповатый манер.
Однако в то время у Сириуса на уме была одна Леонора.
Леонора походила на монахиню, на святую: очень светлая, очень легкая, но с какой-то задумчивой умудренностью в юных, свежих чертах. Сириус знал, что она необыкновенно много читает и особенно увлекается лирическими стихами.
Ах, Леонора! Она была дочь высокопоставленного чиновника, а он — бедный школьный учитель. Между ними лежала пропасть. И вот, как это ни удивительно, судьба — правда, мешкая и колеблясь — перекинула мостик через эту пропасть.
Началось с того, что он написал стихотворение, в котором просто-напросто признавался ей в любви. Это стихотворение осталось навсегда похороненным в ящике его стола. Но он послал ей другое, «Марсий», которое, на его взгляд, действительно заслуживало внимания.
Ведь Сириус в «Истории музыки» читал об этой самобытной мифической фигуре. Сердце его колотилось от гнева и переполнялось нежностью к изумительному музыканту, который своей флейтой в самом Аполлоне пробудил такую бешеную ревность, что тот заставил живьем содрать с него кожу и повесить ее сушиться в продуваемой ветром пещере. Молодого поэта какое-то время неотступно преследовала мысль о несчастной человеческой оболочке, которая одиноко и заброшенно висит в темной пещере, трепеща и сжимаясь всякий раз, как слышатся звуки музыки, и, чтобы обрести душевный покой, он в своем стихотворении заставил Психею явить милосердие, разрезать эту кожу на тонкие полоски и свить из них струны для эоловой арфы, которая во веки веков будет изливать божественную музыку.
Сириус сопроводил это стихотворение смиренной припиской, в которой выразил надежду, что Леонора не погнушается его скромным поэтическим опытом. Он отослал письмо словно в каком-то опьянении, и, как только конверт исчез в почтовом ящике, ему стало стыдно, как нашкодившей собачонке, и он горько пожалел о содеянном.