Амтман и министр слабо улыбнулись, снисходительно, нисколько не злорадно, скорее, даже с легким одобрением, короче, так, как в обществе улыбаются, подсмеиваясь над вертопрахом благородного звания.
Граф согласился проводить министра в Бастилию. По дороге он, по обыкновению беспечно, рассказывал разные разности о Мортенсене, которого знал лично и с которым ему, как он сказал, случалось вести презанятные дебаты. Ведь Мортенсен блестяще одаренный человек и, несмотря на все превратности судьбы, отнюдь не повесил голову.
— А что, к вину он очень пристрастился? — печально спросил Эстерманн.
— О-о. — Граф замялся. — Ну, выпьет иной раз, как водится в этих широтах. Да вы не думайте, что он отъявленный драчун и пьяница, экий вздор, ничего подобного. А то, что он с Атлантой живет… так боже ты мой, Атланта во многих отношениях клад, а не баба, и наружностью совсем не дурна. Ведь это в некотором роде замечательно, что она так привязана к Мортенсену и поддерживает жизнь и в нем, и в его несчастной слабоумной дочери. Перед ней шляпу надо снять! Что было бы с Мортенсеном, если б не она!
Эстерманн остановился и удрученно откашлялся:
— Но скажите, дорогой мой, ведь Мортенсен… не живет на счет этой женщины? Или же?..
— Помилуй бог! — засмеялся граф. — Мортенсен вам не альфонс, как вы могли подумать? Право, он такой же честный человек, как и мы с вами! И пропитание себе добывает вполне благопристойным способом: частными уроками да службой в библиотеке. А кроме того, он еще и астроном, ей-богу, у него на чердаке стоит какой-то мудреный телескоп. И музицирует он прекрасно. И потом еще работает над своим сочинением.
— Что же это за сочинение такое? — спросил Эстерманн, вкрадчиво понизив голос.
— Да видите ли, тут у Мортенсена толку не добьешься, молчит. Но сочинение философского свойства, религиозно-философского.
Эстерманн кивнул, и в глазах его появилось осторожное выражение:
— Угу, угу. Ну а я, как вы знаете, немного знаком с Мортенсеном по студенческим годам. Некоторое время мы оба жили в коллегии Регенсен. Красивый был парень, высокий. Из крестьян, кажется, да. Ютландец. Слышно было по выговору. И такой, знаете… буйноватый. Однако притом кавалер хоть куда и весьма женолюбив, как я себе представляю.
Эстерманн говорил вполголоса, медленно подбирая слова, беспрестанно моргая и покашливая.
— Он ведь, помнится, был обручен с одной весьма очаровательной девицей. Из высшего общества. Прекрасно образованной. Кажется, из еврейской семьи, да. Но потом все расстроилось. И как будто это она… увлеклась другим, как говорится. А затем… да, в какой-то момент Мортенсен совершенно исчез из виду. И вдруг, стало быть, к моему удивлению, выясняется, что он обосновался здесь. Скажите, а что у него была за жена?
Жена? Об этом Оллендорф как-то никогда с Мортенсеном не говорил. В голову не приходило.
— Ну а сколько же лет этой его слабоумной дочери?
— Да что-нибудь лет семь или восемь.
У Эстерманна округлились глаза.
— Бедный Мортенсен, ему, должно быть, очень тяжело, — сказал он. — Очень, очень тяжело.
Прошло некоторое время, прежде чем магистр Мортенсен несколько оттаял. Приход министра по делам культов Эстерманна явился для него сюрпризом. Правда, узнав о прибытии министра в здешние края, он вначале и сам допускал возможность того, что Эстерманн нанесет ему визит. Он даже в полемическом пылу заранее рисовал себе их встречу. Но потом он об этом забыл и, собственно говоря, полагал, что министр давно уже убрался восвояси.
И вдруг Эстерманн здесь, перед ним, сидит на диване, никуда он не уехал. Доктор богословия Кр. Фр. Эстерманн, министр, викарий, без пяти минут епископ. Среди всего этого хаоса. Да уж, хаос в башенной комнатушке был ужасающий… Спички и коробки маленькой Вибеке разбросаны по всему полу, швейная машина Атланты, заваленная всяким тряпьем, возвышается на письменном столе рядом с двумя немытыми кофейными чашками, у одной из которых к тому же отбита ручка, а в воздухе все еще плавает чад от рыбных котлет.
И посреди этого ералаша он стоял и играл на альте возле старого, сломанного и перевязанного шпагатом нотного пюпитра, когда к нему вдруг пожаловали гости. Обычно здесь и не бывает такого беспорядка, Атланта ведь не неряха, Совсем наоборот. Но день субботний, после обеда, ну и…
Ладно, итак, перед ним доктор богословия Эстерманн, министр, почетный летний гость города.
Тьфу, да на самом-то деле перед ним — ярчайшее воплощение трусоватой богословской осторожности и узколобого карьеризма!