О самой Уре слышно только, что она все еще находится на грани жизни и смерти.
О катастрофе же толки идут самые удивительные, они передаются из дома в дом, люди качают головой, содрогаются от ужаса или же относятся к чужим россказням с насмешливым недоверием, смотря к чему они более склонны. Ура занималась своим чародейством, упорно утверждает кое-кто; в ночь, когда случилось несчастье, из трубы у нее валил дым, даже искры были видны, и одна женщина, проходившая в полночь мимо домика на Большом Камне, отчетливо слышала, как Ура с кем-то бранилась, а с кем — догадаться нетрудно, не с кошкой же, ясное дело, а, скорее всего, с нечистым, тем самым, что наделил ее властью отыскивать утерянные вещи, заглядывать в будущее, сводничать людям на погибель да насылать на недругов болезни и невзгоды. А тут они, видно, поцапались, эти двое-то, может, из-за Корнелиуса, придурка несчастного, из-за души его, кто ж их знает. Ну и черт — он, конечно, сильнее, вот он ее и проучил.
Экономка Анкерсена фру Мидиор, доводившаяся Уре сводной сестрой, в отчаянии прибежала в контору управляющего и со слезами поведала ему, какая разнеслась молва.
Анкерсен выслушал с настороженным вниманием и закивал головой:
— Угу. Да-да, фру Мидиор. Но что, если в этом и правда что-то кроется? — Он взглянул на часы. — В больнице приемное время с трех. Давайте-ка вместе сходим туда, поговорим с нею, если возможно. И давайте по крайней мере помолимся за нее.
Юго-восточный штормовой ветер, задувший в день свадьбы Корнелиуса, казалось, никогда не уляжется. Проходили дни и недели, городишко на краю океанской бездны был весь залеплен яростной пеной, она слепила окна морской солью, а немолчное бурленье прибоя закладывало уши глухотой.
В сочельник с утра было так же мокро и ветрено, как и во все предыдущие дни, но к полудню вдруг прояснилось и ветер стал утихать. Элиана нарядила елку, и Орфей получил разрешение привести вечером своего дружка могильщикова Петера и его сестер. Жена Лукаса Могильщика была больна, а сам Лукас беспробудно пьян, так что дома детей едва ли ожидал веселый праздник.
Орфей нашел Петера на колокольне, он сидел там вместе со звонарем Поулем, который приделывал новые петли к дверцам люка. Орфей и Петер забрались на темный церковный чердак. Там было свалено в кучу что-то странное, что казалось живым и испускало на сквозняке удивительные болезненные вздохи. Орфей испуганно отпрянул, но Петер крикнул:
— Чего боишься, это же эоловы арфы твоего деда! Правда, Поуль?
— Угу, эоловы арфы его деда, — подтвердил звонарь и пробормотал еще что-то такое насчет «Корнелиуса с Тинистой Ямы, который, известно, тронутый был».
— Дед твой — он полоумный был, — дружелюбно пояснил Петер, когда мальчики спускались по лестнице. — Он эоловы арфы делал, этим только сумасшедшие занимаются. А отец твой и дядья — они все тоже малость тронутые. Да ты, Орфей, не горюй, подумаешь! — ободряюще добавил он.
Петер не мог прийти на елку в Бастилию, под большим секретом он открыл почему: у него есть собственная елка.
— Пошли покажу, хочешь? — соблазнял он Орфея.
Орфей весь продрог. Призрачные вздохи сквозняка в эоловых арфах на церковном чердаке все еще звучали у него в ушах. Охваченный любопытством, он следовал за Петером. Северная окраина города осталась позади. Земля сверкала инеем, и звезды дрожали на морозе.
— Гляди, как они там шевелятся! — сказал Петер. — Это ангелы с ними играют, фукают на них!
Над взгорьями вспыхнуло северное сияние, оно стремительно ширилось и яростно полоскалось огромным, во все небо, парусом.
— Ты только не очень-то смотри по сторонам, — шепотом предостерег Петер. — Тут привидения кишмя кишат!
Они подошли к замерзшему ручью с перекинутым через него хлипким деревянным мостком. Петер остановился и замогильным голосом сказал:
— Слышь, Орфей, вот тут, у мостка, жуть сколько привидений водится, тут всегда старик один ходит, мертвец, в руках палка, а впереди гуси бегут, много-много. И гуси эти — тоже привидения! В темноте так и светятся! Гляди, вон они идут! Хотя нет, это не они. Ну, ты еще, может, потом их увидишь. А глянь-ка вон туда! — Петер указал рукой на ветхий сарайчик. — Ты когда-нибудь его замечал?