Еще точнее «порядок хозяйствования», а также воскресный отдых батрака «без упущения обязанностей» описываются в так называемых правилах внутреннего распорядка. Они изложены на обратной стороне подрядной грамоты, выдаваемой батраку на руки. Эти правила освещают все, что закон оставляет в тени. Так, например:
«Батрак обязан выполнять не только ежедневно назначаемую работу, но и, невзирая на праздники, воскресенья, ухаживать за порученными ему домашними животными, чистить их помещения, выносить навоз, складывать его, как полагается, в навозную кучу и делать все это ежедневно в установленные в хозяйстве сроки».
«Летом, в пастбищный период, батраки обязаны как днем, так и ночью по очереди следить за скотом, неся ответственность за возможные потравы».
«В том случае, когда в хозяйстве возникает потребность в ночной охране, батраки обязаны в определенной очередности нести эту службу».
«Батракам нельзя без разрешения уходить с места службы ни в праздничные, ни в воскресные, ни тем более в рабочие дни».
А действующий закон добавляет к этому: «…Батрак не имеет права принимать у себя в жилище даже временно лиц, не входящих в состав его семьи, если хозяин это запрещает». Правила внутреннего распорядка со своей стороны добавляют к этому, что… Что хотят, то и добавляют. Ниже печатного текста оставлено чистое разлинованное место, ожидающее законотворческого вдохновения любого управляющего или надзирателя.
Все это я выписал из подрядной грамоты и служебной книжки одного батрака. Ведь батрак под страхом наказания обязан иметь на руках служебную книжку, без которой он, тоже под страхом наказании, но может быть нанят на работу.
Эта служебная книжка, форматом в 1/16 бумажного листа, в матерчатом переплете, выдана на имя некоего Шандора Тота. Как попала она в наш семейный хлам? Не знаю. Тщетно пытаюсь я разыскать ее хозяина в собственной памяти. Дядя Тот? Дядя Шандор? Ни малейшего отзвука из прошлого. Как множество ему подобных, дядя Тот канул в вечность бесследно. И только эта книжка, словно флаг затонувшего корабля, еще колышется на поверхности. Больше всего поражает в ней… ее пустота.
Посреди первой страницы жирным шрифтом напечатано: «Служебная книжка батрака». Над этой надписью — подхваченный с обеих сторон двумя ангелами венгерский герб и гербовая марка достоинством в тридцать филлеров. Еще выше порядковый номер А-325628. У самого верхнего края, слева, другой номер: 80/1908. Справа выведено в три строки, наполовину типографским шрифтом, наполовину от руки: «Местное управление: Веспрем; уезд: Энинг; село: Силашбалхаш. Выдана 25-го дня, августа месяца 1908 года сельским управлением».
Личные данные батрака Шандора Тота: год рождения — 1857, вероисповедание — римско-католическое; семейное положение — женат, постоянное место жительства — Тоти-пуста, село Силашбалхаш, рост — средний, лицо — продолговатое, глаза — светло-карие, брови — черные, нос — прямой, рот — обыкновенный, волосы — черные с сединой, зубы — некоторые отсутствуют, подбородок — бритый, усы — черные с сединой, особые приметы — отсутствуют, собственноручная подпись — +++.
Даже на основании словесного портрета я не в состоянии вспомнить дядю Тота. Однако эти данные: щербатый рот, продолговатое лицо, что, скорее всего, означает худое — кожа да кости, — скулы монгольского типа, средний рост, к которому непременно следует добавить сутулость, бритый подбородок, на самом деле, конечно, заросший, усы с проседью, свисающие в рот, — все это страшно знакомо, эти черты вдруг складываются в одну огромную фигуру. Дядя Тот стоит перед моими глазами как гигантское обобщение людей этой породы. Я вижу его светло-карие глаза — этот цвет глаз, между прочим, свойствен всей нашей семье; вижу его особые приметы, ускользнувшие от внимания сельского писаря: медвежья походка, судорожно скрюченные пальцы, которые никогда не разгибаются, нервное подергивание губ или век, когда кто-либо прикрикнет на дядю Тота; на голове, руках и ногах обязательно должны быть шрамы, он с трудом садится и с трудом поднимается с места, жалуется на боль в пояснице. Так же подробно представляю я себе и всю его жизнь: вот он родился, вот, несмотря на сглаз, мнимые и настоящие беды, побои и болезни, он, один из многочисленных братьев и сестер, наконец поднялся на ноги и сразу же начал работать. Караулил посевы, ходил на поденщину, помогал на охоте, делал, что поручали. Как только первый вол остановился или двинулся по его окрику, нанялся батрачонком. С этого времени, с одиннадцати-двенадцати лет, он стал жить как взрослый: ведь он приносил домой уже половину того, что полагается батраку по договору. Служил ли он в армии? Служил. Как раз после того, а может, и раньше пришла к нему девушка и сказала, что у нее будет от него ребенок. Достали кровать — в этом и состояло создание семьи, и он стал получать по договору полное довольствие. Родился ребенок, за ним пошли другие, чуть ли не в год по одному. К тому времени, когда родился последний, выжившие первенцы стали уже батрачатами, уже пререкались с ним. Потом разбрелись кто куда. А он отработал свое и умер. Если же, вопреки общему правилу, и не умер, то стал подсобным батраком — менял скоту подстилку, подметал хлев. А когда вслед за хлыстом и метла выпала у него из рук, ему опять же вместе с такими же, как он, стариками следовало бы умереть. Не умер? Поставили сторожить копны, но уже снова за полплаты, как бы предупреждая, что теперь-то уж и впрямь нечего мешкать: ведь даже и дети его умерли. Некоторое время он снова караулил посевы. Потом в праздник всех святых, во время «предупреждений», его тоже предупредили, что в нем больше не нуждаются. «А вам, Тот, что, и уходить некуда?» — спросил управляющий. «Да, ваше благородие, некуда мне идти». — «Ну что ж, можете спать в хлеву». Там, где обычно устраивались на ночлег кочующие работники. Никакой платы, даже части ее, он уже не получал, лишь жены батраков давали ему по очереди немного супа. А потом он как-то поднялся и ушел следом за кочующими, если не умер до этого. Его батрацкая книжка так и осталась в канцелярии: он постеснялся спросить ее.