Отличную свинью, откормленную в имении, если можно так выразиться, напоказ, купил мясник из ближайшей деревни. Огромное животное до того разжирело, что не могло ходить. Дяде Шутке поручили отвезти свинью в деревню, и он честь по чести прибыл с нею к месту назначения. Однако тут же выяснилось, что свинья по дороге сдохла: была до того жирна, что от тряски в телеге задохнулась. Мясник, естественно, был разгневан. Ущерб изрядный, управляющий был вне себя от ярости. «Ну чего ж ты не прирезал ее, — заорал он на дядю Шутку, — почему не спустил ей кровь, раз уж видел, что она задыхается?! Ножа, что ли, у тебя не было?!» — «Нож-то у меня был», — выдавил из себя наконец дядя Шутка. Управляющий хватал ртом воздух. «Ну скажи, будь эта свинья твоей, неужели ты и тогда дал бы ей сдохнуть?» — «Нет, тогда я заколол бы ее», — после долгого молчания признался тот. «Так чего же, чего ж ты!» — завопил было управляющий, но голос его сорвался, и он только крякнул. Весь посинев, он скрылся в конторе, и лишь там у него вырвалось стенание, обращенное, конечно, к небу: «Восемьдесят пенге вытянул из кармана его превосходительства!» Потом вдруг, как человек, забывший что-то важное, он опрометью кинулся обратно во двор и дал дяде Шутке здоровенного пинка. Я смотрел на неподвижное, безучастное лицо возницы. Он стоял совершенно невозмутимый и бестолковый перед такой простой проблемой, и не было у него ни малейшего интереса, ни малейшего желания разобраться в происшедшем, словно его поставили перед университетской доской, испещренной математическими выкладками. И по нему было видно: случись с ним еще раз такая же история, он опять поступит точно так же. Ему даже случайно не придет в голову, что ключ к решению задачи у него в руках. Это просто-напросто его не касалось. В глубине души он был бунтарем, несознательным, но именно поэтому особенно упрямым и отчаянным.
От такого равнодушия и безразличия трудно защищаться, тем более что батраки проявляют исключительную изобретательность и хитроумие в том, как затянуть любую работу. «У них не руки движутся, а только глаза», — говорят приказчики, и это правда. Они только и ищут лазейку, чтобы увильнуть от работы. У них орлиное зрение, на войне это было им весьма кстати. Один офицер, наш родственник, рассказывал: на фронте не приходилось заставлять их искать укрытие, они сами немедленно укрывались в складках местности, а в дозор ходили совсем как невидимые, бесплотные духи и трое суток подряд могли неподвижно просидеть в воронке от разрыва. Они были бдительны и брали терпением. Всю свою жизнь они только это и делали.
Им помогает даже случай. Или они сами подсознательно помогают случаю? Кто заподозрит, а если и заподозрит, кто сможет доказать, что человеческий умысел играет какую-то роль в том, что в обозе с пшеницей, тянущемся по тряской уездной дороге к далекой железнодорожной станции, ось ломается чаще всего у первой или второй телеги и никогда — у последней? Нарочно ли это? Нет, не нарочно: батраки никогда не причиняли вреда сознательно. Не они, а случай, быть может, само провидение поставило телегу с изъяном во главе обоза, из-за чего теперь весь обоз вынужден полдня торчать в грязи. Ибо, хоть батраки и соскочат с телег и будут, скребя в затылке, часами обсуждать, как быть, куда послать за помощью, сами они так ничего путного и не придумают. Будут стоять и ждать, и это еще в лучшем случае, потому что если они и сгрузят мешки с подводы, то уж непременно побросают их в самую грязь. Не нарочно. Точно так же прибывший приказчик еще издали, тоже без злого умысла, начинает дико орать, словно открывая руганью клапан, предохраняющий его от апоплексического удара.
9
Ругань батраки выслушивают с азиатским бесстрастием. «Хотелось бы мне знать, а кого ругает этот несчастный вол», — покачав головой, сказал мне однажды в минуту так называемого душевного расслабления батрак, после того как его основательно, на чем свет стоит, отругали. Ибо у ругательств есть своя иерархия. Хозяин ругает управляющего, тот — своих помощников, те — приказчиков, приказчики — старших батраков, те — рядовых. Ниже последних стоят только дети и волы. «Должно быть, телегу кроет, — добавил батрак. — А телега — дерево. А уж дерево — самого господа бога всемогущего, который создал весь этот… чтоб ему…» И незаметно батрак вернулся в свою обычную колею.
Среди деревенских жителей господствуют строгие и сложные правила этикета, как некогда при княжеских дворах. Чувства, которые трудно выразить, или ответ на щекотливый вопрос, рады ли гостю в доме или может ли парень рассчитывать на взаимность девушки, за которой ухаживает, — высказывают не словами, а движениями. Движения эти неодинаковы не только в разных деревнях, но даже в разных частях одной деревни и к тому же варьируются в зависимости от возраста. Кто возьмет от пришедшего в дом шляпу: хозяин, хозяйка или их дочь — и куда положит: на сундук, на вешалку или на кровать? Уже по одному этому посетитель за минуту узнает столько, сколько на словах ему не узнать и за полгода. Посторонний же не разберется в этом и за всю свою жизнь.