Как-то раз я проводил школьные каникулы в деревне Б. и часто бывал у соседей моих тамошних родственников. Уходя, я обычно по очереди прощался за руку со всеми, кто был в доме, и однажды протянул руку и незамужней дочери хозяев. Она почему-то замялась, не сразу взяла мою руку и, как мне показалось, сильно смутилась. Вечером я узнал, что отец жестоко избил ее сразу же после моего ухода.
Оказывается, если девушка дает парню руку, это означает, что она с ним в интимных отношениях и даже не стыдится этого! Но такой смысл рукопожатие имеет только в присутствии родственников. Да и то лишь в верхнем конце деревни, а не в нижнем. В нижнем — рукопожатие явно не имеет такого смысла.
Среди жителей пуст нет такого формализма. Весь день и даже ночь они живут рядом друг с другом и соприкасаются так часто, что, по существу, и не прощаются. А если приветствуют друг друга, то не иначе как констатируя конкретный факт. «Что, прохладно?» — спрашивают рано утром и на это получают ответ: «Прохладно». Если навстречу попадается работник с мотыгой, его полагается спросить: «Кончили?», «Еще осталось?» или «Много еще?» На что следует ответ: «Осталось еще», — с добавлением ругательства по вкусу, если отвечает мужчина.
Приветствиями обмениваются обычно только при входе и выходе из дома. При входе: «Бог помочь» — «Бог помочь», при выходе: «Благослови господь» — «Благослови господь». Других форм, собственно, и не знают. Однажды я простился с тетей Сабо, сказав: «До свиданья, тетя Сабо!» Она растерянно заморгала глазами. «И тебе, сынок, тоже», — проговорила она, покраснев.
Формы общения тем более доверительны, что в пусте, при ее малых размерах, чуть ли не все приходятся друг другу родственниками.
Для молодых каждый старик по крайней мере крестный. У меня их было двадцать пять: крестными я называл не только крестных отца и матери, но и крестных моих родных и двоюродных братьев и сестер. Так же называются и восприемники при конфирмации, которые почитаются за еще более близких родичей, поскольку именно восприемника, когда придет время, духовный подопечный просит исполнять на свадьбе роль дружки и взять на себя все, что с ней связано.
Постоянная сопричастность страданию делает жителей пусты особенно раздражительными. Словно встречаясь с собственным отражением в зеркале, они с трудом переносят друг друга. Молодые еще как-то поддерживают между собой мир, а старики часто ссорятся. Ворчат, завистничают, скандалят. Сами они весьма удивились бы, если бы нашелся человек, который помог бы им осознать, что, несмотря ни на что, они все-таки единое целое. Вместе они как стая волков: то и дело грызутся; крайняя нужда и случайная добыча тоже сталкивают их, и все-таки в беде они не бросают друг друга.
Человека постороннего простота взаимного общения обитателей пусты приводит в крайнее недоумение. У этих по натуре мирных и кротких людей даже ухаживание и добрые намерения проявляются в грубой форме. Пользуясь своеобразной шкалой ругательств, они выражают все те тончайшие оттенки душевных переживаний, которые крестьяне передают посредством сложной системы обычаев. Шкала эта широка и разнообразна. «Чтоб гром ударил не в тебя, а рядом!» — вот, например, хоть и ругательство, но не очень оскорбительное. А вот пожелание молодой девушке: «Черт побери невесту среди твоих свадебных гостей!» С таким хитрым вывертом это пожелание сочтется, скорее, за комплимент. Фраза, побуждающая к работе: «Нечего землю разглядывать, разглядишь, когда в нее угодишь», или в том же роде: «Не вешай голову, ровно подсолнух!» Это звучит почти ласково. Нередки увещания, подкрепленные сравнением, их любят за афористичность, за сравнение само по себе. «Тут как тут, словно хорошие чаевые!» — такие слова действуют как дружелюбное похлопывание по плечу и веселят. Есть, к сожалению, выражения и похлеще, пооригинальнее и погрубее. В этом отношении люди пуст на редкость изобретательны.
Казалось бы, человек в пылу страсти, когда нм овладевает истинное чувство, должен выражать его наиболее точно. Как ни странно, это не так. Восторженный влюбленный начинает запинаться, и чем откровеннее его пыл, тем упорнее он твердит то единственное избитое выражение, которое имеется в распоряжении человечества со времен первой влюбленной пары. Для выражения гнева и возмущения в большинстве языков существуют всего одна-две скучные схемы. У некоторых народов лексикон, служащий этим целям, можно сказать, просто убог. Гнев по самым различным поводам лица с самой различной степенью образованности машинально выражают одними и теми же тремя-четырьмя словами. Иначе обстоит дело с обитателями пуст. Неужели и это следует приписать их первородной эмоциональности?