Мое так называемое художественное воображение в детстве занимали и, пожалуй, воспитывали ругательства. Меня поражала исключительная наблюдательность, смелые ассоциации и та истинно художественная способность, которая в поэтике называется образным мышлением. Для философской диссертации я заранее готовил себя по психологии ругательств.
В том, как в ругательстве сначала нагромождаются, а потом вдруг рассыпаются эпитеты, как пульсируют периоды, чувствуется подчиненная определенным законам композиция и ритмика. Импровизация, для которой, безусловно, необходимы чрезвычайное богатство мысли и постоянная, врожденная способность вдохновляться, напоминает нам поэзию наших языковых родственников — вогулов; у них, как известно, импровизация также является характерной чертой поэзии: поющий непосредственно выражает в песне свои чувства или описывает пережитое приключение, поездку или свежевание медведя, соблюдая при этом основные правила ритмики и образования рефренов. С артистичностью вогулов может быть сравнима и вместе с тем может служить духовным доказательством нашего родства способность обитателей пуст быстро сочинять довольно длинные и всякий раз новые ругательства.
Я с трудом переношу, потому что воспринимаю как признак распущенности (да и бездарности тоже), когда образованный человек сквернословит. А вот брань жителей пуст не раз завладевала моим вниманием. Я находил в ней даже юмор. Несомненно, здесь вышел из обычного русла редкий художественный дар и заболотился в зарослях сквернословия. Это один из жанров народной поэзии. Или, быть может, выродившийся пережиток какого-то древнего верования? Религии отчаявшегося народа, питающего к небесам одну только ненависть? Молитву люди пуст выговаривают с великим трудом, зато ругательство с привлечением всех святых угодников любой житель пусты выпаливает единым духом. Какая страшная затаенная страсть вырывается со свистом сквозь клапаны этих проклятий? Что кроется в душах, которые могут раскрываться только в крайностях азиатски сладостной нежности и азиатски вычурных заклинаний? Влюбленные сравнивают любимую с фиалкой, жемчужиной, голубкой, а потом вдруг призывают на ее голову такие напасти, что и описать невозможно. Откуда такое смешение тонкого аромата цветов со смрадом разлагающейся плоти? Это впитывается с молоком матери.
Долгое время я утешал себя тем, что все это, дескать, порча языка, а не души. Что просто иначе называются те же понятия. Что, когда батрачка вместо пристойно кроткого: «Ай-ай, как тебе не стыдно!» — кричит на своего ребенка: «Чтоб у тебя глаза лопнули!» или «Чтоб ты подох, зараза!» — все это ругательства лишь по форме. Но краска, заливавшая лицо матери, и побои, обрушивавшиеся на ребенка, говорили о том, что проклятие имеет корни, идет от самого сердца. К какому же выводу должен был я прийти, если каждое слово батрака, каждая фраза пересыпаются бранью, а когда появляется мысль, мозг также прежде всего в качестве какого-то своеобразного зачина выталкивает наружу ругань и ею же заполняет паузы в речи, когда работа мысли на мгновение приостанавливается? В присутствии начальства кое-какие границы еще соблюдаются. О том же, что они чувствуют себя в своей среде, батраки дают знать каким-нибудь крепким выражением. С первым же вздохом облегчения из их груди вырывается проклятье. И в каком самоубийственном порыве они, побагровев и дрожа от негодования, с утра до вечера громко призывают на головы друг друга, а значит, и на свою голову смерть в самых изощренных и мучительных формах! Совсем как одержимые. Иногда я пытаюсь представить себе то существо, которое в такие моменты вселяется в их души, существо, чей облик можно было бы обрисовать адресованными ему словами. Это не кроткий образ назаретянина, а скорее искаженная злобной усмешкой рожа китайского истукана.
Не только брань, но и полученные от старших побои передаются по традиции, от поколения к поколению. Тут тоже существуют строгие правила. До определенного возраста родители карают своих детей, потом наступает какое-то затишье, после которого положение меняется, и уже дети карают своих родителей. Это тоже традиция. Как анекдот, повторяли у нас в семье слова одного нашего знакомого — дяди Палинкаша. Когда сын, схватив отца за волосы, выволакивал его через комнату и кухню на порог дома, отец обычно начинал кричать: «Ну здесь уж, сынок, отпусти, дальше ведь и я не таскал своего отца!»