Люди пуст по натуре мирный и даже кроткий народ. Батраки, когда какое-нибудь чрезвычайное внешнее событие — будь то весть о чьей-нибудь смерти, или покупка новой шапки, или выпивка — заставляло их позабыть про свою горькую долю и почувствовать себя людьми, либо сочувственно пожимали друг другу руки, либо радостно улыбались. Утешали, подбадривали друг друга, обменивались самыми добрыми, сердечными пожеланиями, запинаясь, неловко бормотали что-то, со слезами на глазах обнимались. Иногда довольно грубо подшучивали друг над другом, но и в самой этой грубости было столько доброжелательства, скрытой человеческой любви, что в конце концов и тот, кто подшучивал, и тот, над кем подшучивали, оба вытирали глаза, но не от умиления, а от той атмосферы, какую, подобно слезоточивой бомбе, создает вокруг себя всякое благодеяние. Но часто ли они могли чувствовать себя людьми?
На моей памяти обыденное настроение пусты оживлялось не смехом, а бранью и драками. В Рацэгреше весь год был сплошной дракой. В соседних пустах тоже часто дрались. Но может быть, это однобокость памяти, которая в силу какого-то страшного инстинкта лучше сохраняет все плохое? Мне известны и такие края, где батраки месяцами не трогают друг друга. А вот Толна, Шомодь так прославились своими драками, что даже вошли в поговорку, здесь словно какой-то загадочный ветер, наподобие сирокко, ожесточает и людей… Но нет, ожесточает их совсем не то. В комитате Толна немецкие села, расположенные по соседству с венгерскими, отличаются не только большей благоустроенностью и сравнительно более высоким уровнем жизни, но и тем, что там царят мир и тишина. Дерутся обычно бедняки, то есть венгры. В пустах я почти всюду встречал только чистокровных венгров, даже в населенных национальными меньшинствами районах Задунайского края. Много дрались? Смотря как. Серьезные драки случались редко, все равно что в каком-нибудь пролетарском квартале на окраине города. Тем чаще происходили мелкие стычки, которые вообще не считались дракой или побоями, как не считались таковыми и ежедневные, так сказать перманентные, наказания.
Мать, ласкающая свое дитя, неожиданно может огреть его чем попало, так что со стороны кажется: ну уж этому с места не двинуться. Нередко ребенок и в самом деле не двигался с места. Тогда мать с громкими воплями хватает его на руки и начинает отчаянно метаться из стороны в сторону, а иногда бежит прямо в деревню, чтобы там вправили вывихнутую или сломанную кость. Дети хорошо знают, как вспыльчивы их родители, и, едва только то замахиваются, дают стрекача. Но пробудившийся гнев, как и любовь, требует удовлетворения. Вот почему довольно часто вся пуста с любопытством и весельем наблюдает такую картину: с искаженным от злости лицом какая-нибудь мать, выкрикивая поистине троянские клятвы, преследует несущегося кубарем отпрыска, а тот, подобно Гектору, оглядываясь на бегу, отвечает на ее проклятия. Обитатели пусты, которые жалели своих собственных детей ничуть не больше, в таких случаях всегда принимали сторону преследуемого. «Да успокойся ты, Рози! — увещевали они разъяренную женщину. — Ведь он все-таки ребенок». Мать же, окруженная удерживающими ее людьми, беспомощно потрясала кулаком вслед беглецу: «Ну погоди, голод домой загонит!» И разумеется, голод загонял домой, но к тому времени вместе с гневом испарялись и опасность, и сама память о содеянном. Ни одна мать не била своего ребенка хладнокровно, только «с воспитательной целью».
Напротив, она защищала его слепо, несмотря ни на что. Большая часть женских баталий возникала как раз из-за детей. Мать поколоченного в игре мальчишки бросалась в бой, если даже виноват был ее сын. Это удивляло меня. Если нам случалось подраться, мы не сомневались, что вдобавок нам влетит еще и дома.
Своих благоверных, которым правила приличия запрещали защищаться, мужчины били по обыкновению ремнем, а позднее, по примеру приехавшего к нам из комитата Шомодь возчика, сапожным голенищем; это чуть ли не вошло в моду: и больно, и звонко, и костей не ломает.
Мужчины-батраки дрались между собой, лишь когда все вокруг были свои. В присутствии господ — никогда.